Божественные проповеди - Анастасия Князь

– Значит, правду говорят, что бредила она? – Алеська ещё шире глаза распахнула, и страх, плещущийся в них, такой сильный стал, что казалось, весь её разум поглотил. – И что живот себе ножом порезала?

Пичужка заподозрил неладное: неспроста расспросы и разговоры эти, да ещё тайком, в ночи. И ведь видно же, что искренне беспокоится Алеська. Да только о Прасковье иль о себе? Не зная, как ещё разговорить девку, Пичужка решил на страхе её сыграть. Всё равно уже по деревне небылицы пошли – одной больше, другой меньше, какая разница? Не он, так кто ещё придумает.

– Правду, – кивнул он, за годы жизни со Скитальцем научившись врать без запинки. – Отобрала у меня нож и как давай себе в живот тыкать! Кричала, что не её это ребёнок и избавиться от него нужно, вырезать. Насилу втроём ей руки разжали и нож отобрали. Чудо, что неглубоко била. Сама вся в крови, вопит от боли и ужаса, мы её держим. А она на стол кидается, пыталась так от него избавиться!

И чем красочней описывал Пичужка мучения Прасковьи, тем шире распахивались глаза Алеськи и тем больший страх отражался в них. И лишь когда они солёной влагой наполнились, осёкся Пичужка, решив, что переборщил. А девка, задыхаясь, пыталась слёзы сдержать, что ручьями по щекам бежали. Её затрясло, она икать начала и вдруг произнесла, выдавив через силу:

– Они обещали, что не будет больно! Вместе с красками уйдёт, и всё!

– Что уйдёт? – не понял Пичужка, а затем как молнией прошибло. – Кто обещал?!

Но Алеська замотала головой, икнула вновь, давясь слезами. Пичужка схватил её за плечи, тряхнул легко, ощущая, как уже его самого озноб прошиб.

– О ком ты говоришь? Расскажи мне всё, я помогу! Пожалуйста, прошу тебя, они же чуть Прасковью не убили!

Он сжал её плечо излишне сильно и сам не заметил того. Но Алеська ойкнула, начала отбиваться, крикнула:

– Пусти, мне больно!

И как только разжал Пичужка пальцы, вырвалась, выскочила за дверь и убежала, прикрывая ладошкой рот, чтобы рыданиями себя не выдать.

Пичужка кинулся за ней во двор, но слишком поздно – её уже и след простыл. Завернула за угол, схоронилась в кустах или за калиткой, и скрыла её безлунная ночь. А сердце Пичужки жалостью сдавило – стыдно стало, что так сильно напугал её, довёл до истерики и слёз. Так и вернулся он в сени, мучимый виной, тревогой и дурными мыслями. Скитальцу о ночном свидании не рассказал – боялся за Алеську, уберечь её хотел от его гнева.

Прасковья вскоре на поправку пошла и даже начала с постели вставать, дела какие-то по дому делать. Больше от скуки, чем по необходимости, ибо и муж её, и Пичужка без просьб всё на себя взвалили. Да и подружки прибегали, тоже помогали чем могли, своё готовое из дома приносили. Особенно часто захаживала к ним кудрявая соседка Груня, чья забота о муже Прасковьи казалась почти навязчивой. Да только теперь всю еду, которой их угощали, мужики сначала сами пробовали, прежде чем Прасковье дать. Но Скиталец, прознав о том, всё равно прогневался:

– Прекращайте это дело! Что вы, два здоровых лба, щи себе сварить не сможете?! Не её в могилу свести пытаются, а дитё, дадут какое выворотное, чтоб скинула, а вы и не поймёте. Сами каши готовьте.

Так и поступали впредь. А спустя неделю Скиталец вернулся с новостями: ворвался к Пичужке, утащил во двор, от ушей подальше, и показал на раскрытой ладони молодой, зелёный росток пшеницы. Обыкновенный на вид, да несколько будущих зёрен на нём почернели и казались больше остальных.

– Знаешь, что это? – выпалил Скиталец, не в силах скрыть охватившего его возбуждения. – Это спорынья, чернушка. Она на злаках появляется. Услыхал от мужиков, что опять урожай в негодность пришёл, мол, зараза вернулась. Сходил в поля и нашёл её на всходах. Это и есть тот самый яд, которым Прасковью и других баб потравили. Она тебе и выворотное, и видения вызывает, и с ума сводит. Всё и сразу, смотря сколько положить. А достаточно всего лишь муку из такой пшеницы смолоть.

– А ведь староста говорил, что, когда напасть эта началась в первый год, у них урожай спорынья поела! – вспомнил Пичужка, и у самого сердце захолонуло от волнения.

Разгадка была так близко, а они лишь сейчас додумались.

– Именно. Видать, кто-то приберёг себе мешочек муки с тех лет. Краюхи хлеба достаточно, чтоб со свету человека сжить. Жаль, даже если по домам пойдём и заставим каждого мешки разворотить, виновника не найдём – не видно спорынью в муке.

А Пичужка вспомнил, как приносили подружки-сороки накануне страшной ночи пирожки для Прасковьи и угощали её. Сами не ели, всё ей да дитятке оставили. Вспомнил и слова Алеськи: «Обещали, без боли будет!» И решил-таки про визит её наставнику рассказать. Всё, каждое слово и взгляд, без утайки.

– Вот оно как… – протянул Скиталец, выслушав, к удивлению Пичужки, без толики злобы. – И так догадывался, что нечисто в этих бабах что-то, а всё равно надеялся, что лишь одна замешана, а не вся стая.

– Может, и одна, – поспорил Пичужка. – Или парочка. Не можем мы всех сразу судить.

– Не можем. Но мысль есть, как на чистую воду вывести. Запугаем твою зазнобу так, что сама всё расскажет.

– Угрожать ей будешь?

– Девке мелкой? За кого ты меня держишь? Хитрей поступим. Но от наказания никто не уйдёт, я о том позабочусь.

В тот же час начали собираться в дорогу. Скиталец к старосте заявился, с порога сказал, что делать им здесь больше нечего и они уезжают. Денег за потерянное время не потребовал, но попросил подготовить им снедь и лошадей. Агафий встревожился, отговорить пытался, чуть ли не в ноги кидался, но куда ему переубедить упрямца.

– Нет здесь никакой порчи и колдовства, – огрызался Скиталец. – Спорыньёй девки твои отравились! Лучше за полями следите и тем, что в рот тащите. Не помощник я вам здесь.

Агафий растерялся от такой правды, долго губёхами хлопал, как рыба. Затем снова отговаривать кинулся, мол, не может быть такого, следят они за мукой с того злосчастного года. Но всё одно Скиталец на своём стоял, и он вынужден был уступить.

Пичужка же выслушивал упрёки от мужа Прасковьи: бросают они их, мол, с бедой, а та паскуда, что жену и дитё его сгубить решила, так и не найдена.