Божественные проповеди - Анастасия Князь

Нахлынувшая было радость отразилась улыбкой в воде. Но следом он вспомнил, чего ему это стоило. Ярость охватила вновь, опалила жаром лицо, сдавила грудь. Глаза вспыхнули алым. Подушечки пальцев зачесались, ногти удлинились и заострились. Он бросил взгляд на Скитальца, стоящего у костра, и кинулся на него, мечтая лишь об одном – причинить боль.

Тот словно ждал этого. Легко уклонился, отступив на шаг, в следующий замах поймал его руку и вывернул её назад. Пичужка зарычал от боли, дёрнулся до хруста в суставе. Скиталец отпустил, и он снова кинулся, за что получил коленом под дых.

– Силы больше стало, а ума и навыка пока недостаёт, – произнёс наставник холодно.

Пичужка отдышался, стоя на коленях и держась за бока, рявкнул:

– Ненавижу тебя!

– Пусть так. Но однажды ты поймёшь меня. Когда на моём месте окажешься.

Бессильная злоба сменилась отчаянием. Горло сдавил спазм, хотелось зарыдать. Сжаться калачиком и реветь, жалеть себя, словно он был маленьким. Но он не позволит себе такого, не сейчас. Не при нём. Не покажет чудовищу своей слабости.

Скиталец же затушил костёр, ребром сапога засыпав его землёй. Подобрал седельные сумки, снятые с мёртвой лошади, на плечо закинул. Подошёл к Пичужке, навис над ним, достал из-за пояса охотничий нож в чехле – тот самый, с которым не расставался, – протянул ему.

– Держи. Заслужил.

Пичужка забрал его, не до конца осознавая зачем. Душу сковала стынь. Он перевёл взгляд на изувеченного, замученного до смерти чёрта… и сказал вдруг:

– Жалко его.

– Чёрта?!

Скиталец глянул на него так, словно впервые увидел и глазам поверить не мог. Что-то отразилось в них: совсем новое, незнакомое Пичужке прежде. Будто глаза мертвеца ожили, вспыхнув искрой души, и потухли снова.

– Идём, – велел Скиталец, так и оставшись при своём.

Уверенный, что поступил правильно.

Текущее

Морен провалялся в постели по меньшей мере три дня. Каен выхаживал его, а Ирис старался не беспокоить лишний раз и по хозяйству помогать, чем может. Колдун, казалось, только и рад был, что бабьей работой кто-то другой занялся, и Ирис сам не заметил, как весь дом на него одного лёг: уборка, готовка, Сивка. Одежду и ту он один стирал и штопал. Другой возмутился бы, но Ирис одно облегчение испытывал: хотелось отблагодарить колдуна за помощь и кров, да и занять себя чем-нибудь. За делом время мигом летело и терзать себя было некогда.

Куцик иногда кричал в спину Каена: «Рыжий прохиндей!» – но тот опалял его злым взглядом и дальше по своим делам шёл. А Ирис тихо прыскал от смеха в кулак. У этих двоих отношения вообще странными были. Каен заботился о заморской птице, кормил, выпускал поохотиться и полетать, даже жердь для него смастерил в углу у печи. Но всё время ворчал на него за выпавшие перья, грязь, которую всё одно убирал Ирис, и разговорчивый нрав. Куцик отвечал ему тем же ворчанием, похожим на сорочий стрёкот, или вовсе игнорировал, чем доводил колдуна до бешенства. Порой он сам садился на лавку перед птицей и пытался заговорить с ней:

– Меня зовут Каен. Повтори. Ты знаешь моё имя.

– Прохиндей!

– Да где ты этого нахватался?! Это же не голос Морена! Ты вообще за мной хоть что-то повторяешь?

– Повторяешь?

– Ага, понимаешь и умеешь, значит! Тогда повтори: Ка-ен. Ка-ен!

Но Куцик склонял голову, смотрел на него подолгу и в лучшем случае каркнуть в лицо мог. Каен злился, ругался, глаза закатывал, обещал оставить его без обеда. Но всё равно потом подкидывал Куцику лишний кусок, а тот в благодарность молчал до вечера, сидел в углу и начищал перья. А однажды притащил с охоты мёртвую мышь и бросил в миску Каена, пока тот ел. Орал он долго, обещал чучело из Куцика сделать, а Ирис смеялся и пытался успокоить колдуна тем, что это птиц так мир ему предлагает и дружбу. Быть может, даже отблагодарить пытается за спасение Морена.

– Если он хочет мира, тогда пусть перестанет меня доставать! И выучит моё имя!

Но в целом тихо тянулись дни, мирно. Никто их не беспокоил – даже местные из ближайших деревень, что иногда хаживали к ведьмачу за помощью или советом. Каен говорил, это из-за дождей, которые никак не утихали.

– Все по домам сидят. Зверьё и то из нор не высовывается, – объяснял он.

Сам же колдун почти не отходил от постели друга. Менял повязки каждое утро и вечер, внимательно осматривал раны. Давал рвотное по часам. И просто болтал с ним, рассказывая о своих делах и расспрашивая, как же тот докатился до жизни такой и связался с мальчишкой, повесив его себе, как ярмо на шею. Ирис такого сравнения, к счастью, не слышал, а Морен только головой мотал, не пряча улыбки. Но Каену рассказал всё и даже опасениями поделился:

– Парень хочет сам проклятым стать. И другим таким же помогать. Говорит, они добрее людей.

Каен тогда рассмеялся.

– Ну а чего ты хотел? Жди теперь, когда подрастёт и сам разглядит, что мир не на добро и зло делится.

– Обычно такая правда с болью приходит.

– Жить вообще неприятно. Но на стропила утешаться не каждый лезет. От всего на свете ты его не убережёшь, да и не должен. Сталь от закалки крепчает только.

Морен не соглашался с ним, но и не спорил, хотя признавал, что доля правды в том есть.

Когда Каен заключил, что яд из тела вышел окончательно, а регенерация запустилась вновь, то перестал поить его травяным варевом. И Морен стремительно пошёл на поправку – на исходе третьего дня спина исцелилась полностью, а рана на бедре начала заживать, наращивая новую плоть, как и предсказывал Каен. Только тогда Морен встал с постели. Но перемещался по дому с высокой клюкой под мышкой, которую для него смастерил Каен, – опираться на повреждённую ногу он пока ещё не мог. Однако выглядел и чувствовал себя уже вполне живым, как раньше. Маску больше не носил, не находя в том смысла. И с непривычки Ирис пугался поначалу, случайно натыкаясь на него: словно кто-то чужой оказался в их доме.

Ирис избегал Морена, отчасти чувствуя обиду, что не рассказал ему тот всего и сразу. Понимал, что по-ребячески это, а ничего поделать с собой не мог. Казалось Ирису, сними Морен плащ, маску и покрась ему волосы с самого начала, могли бы в деревнях и