Божественные проповеди - Анастасия Князь

слишком свежи. И он разрыдался. Вопил и ревел, как малый ребёнок, сотрясаясь всем телом, не веря в избавление. Обнимал себя за плечи, утешал, зачем-то обещал, что всё позади. И так до тех пор, пока не иссякли слёзы и силы.

Отдышавшись, он наконец огляделся. И понял, что находится в избе, в сенях. Под коленями – деревянный пол, перед глазами – скоблёная дверь. Вокруг – стены, тесно заставленные и завешанные домашней утварью. Окон нет – да и зачем они в сенях? – оттого полумрак стоит. Пичужка глаза округлил от удивления, и застывшие на щеках слёзы стянули кожу. Утёрся рукавом, радуясь, что никто его таким не видит. Похоже, сон то был или… наоборот, он лишь сейчас уснул? Иль душа наконец отпустила тело, уйдя на тот свет?

Всплыло из памяти недавнее сновидение: матушка, сидевшая за столом в их избёнке и обещавшая, что рано ему ещё к ней. И тут дыхание перехватило, словно заново увидел он сени, в коих очутился. Ну точно, те самые. Его это дом. А значит, за дверью…

Он потянулся, чтобы открыть её, и вдруг с той стороны ударило. Пичужка отшатнулся, скорей от неожиданности испугавшись. Но не успел дух перевести, как услышал голос, полный мольбы и страха:

– Помоги! Прошу тебя, помоги!

Кричала мама. Пичужка задохнулся от ужаса. Гоня прочь воспоминания, так похожие на то, что происходило сейчас, он кинулся к двери, попытался открыть её. Дверь тряслась, шаталась, но не поддавалась, словно что-то удерживало её с той стороны. Пичужка застучал в неё кулаками, позвал маму. Та откликнулась новой мольбой:

– Прошу тебя, скорее!

Запахло гарью. Из-под двери потянулся дым. Мама закричала, теперь уже от боли. Пичужка метался в сенях, пытался отыскать что-то, что могло бы помочь. Но ни топора, ни вил, ни мотыги, ни чего другого тяжёлого не нашлось. Хотел было на улицу выскочить, соседей позвать. Но, обернувшись, понял, что больше нет дверей. Сплошная стена, завешанная сухой полынью от мух. Туда бросился, попытался в потёмках ручку или щель найти, но ничего.

Мать колотила в дверь, кричала, молила. Из щели внизу пробивался жар. Пичужка вернулся, начал биться плечом. Сам плакал, просил прощения, умолял подождать. Обещал, что поможет.

Сени заволакивало дымом, уже и рук было не различить.

– Помоги! Мне больно, помоги мне!

– Я пытаюсь, пытаюсь! – ревел он в унисон с матерью.

И тут осознал – всё это уже было. Один в один, как тогда. Потом балка упала, придавила его. Жар охватил дверь, сени и те загорелись. Огонь лизал его тело, когда мама прекратила кричать. Затихла, а следом и он, смирившийся. И стоило вспомнить об этом, как сон оборвался снова.

И опять пробуждение – резкое, как после кошмара. Сердце до боли сильно билось о рёбра. Горло обжигал холодный воздух, который он глотал ртом. Но, в отличие от остальных снов, в этот раз тело отозвалось тошнотой, подступившей к горлу, и такой противной болью, словно в затылок иглу вонзили. Он поморщился. Взглянул на свои колени, припорошенные снегом. Попытался пошевелиться, и кожу запястий опалило.

– Очнулся, – прозвучал знакомый голос.

Скиталец сидел на камне у костра. Вокруг стояли сумерки, значит, либо он почти сутки проспал, либо не больше пары часов. И не поймёшь ведь: за хмарью снежных облаков солнца совсем не видно. Пичужка огляделся и понял, что привязан до сих пор всё к тому же дереву. Только теперь не крепко-накрепко, по рукам и ногам, как прежде. Лишь запястья и лодыжки стягивали тугие путы, позволяя свободно двигать ими, но не давая уйти от дерева или хотя бы с земли подняться. Пичужка попытался подтянуть одну руку к другой, но верёвки оказались слишком коротки.

– Зачем ты это делаешь?..

Пичужка едва разобрал собственный голос: сиплый, слабый. Возможно, видя кошмары, он кричал и плакал наяву. Стыдно от этой мысли не было – злость, усталость и боль всё затмили.

– Я уже объяснял.

– Так, значит, не вышло… Не чувствую я в себе изменений. Отпусти меня.

– Не вышло, – согласился Скиталец. – По-другому придётся.

Он поднялся, обошёл камень, на котором сидел. И выволок мальчишку лет девяти: тощего, лохматого, в драной поношенной рубахе, застиранной до грязной серости. Впалые щёки, выпученные глаза, кажущиеся ещё больше из-за испуга. Наверняка сиротка из ближайшего села – никто не хватится. Скиталец тащил его за стиснутый в кулаке ворот рубахи, а мальчишка цеплялся за его руку, едва успевая перебирать ногами. Когда проклятый бросил его на землю, спадающая на лицо пепельно-русая чёлка сбилась набок. Малец испуганно и умоляюще глянул на Пичужку снизу вверх, и лицо его да серо-зелёные глаза показались ему смутно знакомыми.

Он уже видел его прежде. Возможно, когда миновали деревни, перед тем как завернуть в этот треклятый лес. Видать, Скиталец оставил ученика на холоде, а сам воротился к людям, чтобы живого ребёнка забрать.

Холодом те сны и были навеяны наверняка. Отчего-то мысль эта успокаивала, позволяя верить, что не ждёт его та же мука после смерти. Памяти о том сне, как разлагалось его тело у реки, до конца дней хватит.

Но сейчас Пичужка больше желал понять, что происходит. Скиталец схватил мальчишку за шиворот и грубо поставил на ноги прежде, чем тот успел подняться сам. Рубаха натягивалась у горла так сильно, что малец задыхался, хватал воздух ртом, царапал шею. По щекам слёзы потекли, он жалобно крикнул:

– Отпустите!

Но Скиталец смотрел только на Пичужку, который дёрнулся в своих путах.

– Ты что задумал?

– Хочешь его спасти? Придётся освободиться.

– Как?!

– Силу приложи. Человеческой не хватит – обратиться придётся.

Пичужку охватил ужас. Он ведь не может? Не может наставник ребёнку вред причинить! Тем более живому, не мавке даже. Но, словно мысли его прочитав или сомнения в глазах, Скиталец достал охотничий нож, с которым никогда не расставался. И с размаху всадил его в спину мальца меж лопаток.

Тот закричал, завыл, как животное. А Скиталец, не вынимая ножа, потянул его вниз, разрезая плоть и оставляя кровавую рану вдоль позвоночника. У Пичужки сердце сжалось. Он дёрнулся в верёвках с такой силой, что запястья отозвались болью, как перед вывихом. Кожа, и без того стёртая, ответила крапивным жаром. Но какое это всё имело значение, если душа переживала куда большие муки, отвечая на слёзы ребёнка?!

Скиталец закончил чертить линию, добравшись до самого копчика, и вынул нож.

– Ты даже не представляешь, сколь многое может вынести человеческое тело. Я ему даже кости не пробил, лишь пощекотал их чуть-чуть. И крови не так