Феномен аниме «Атака титанов»: история, отсылки и скрытые смыслы культовой вселенной - Клеман Драпо

желание показать себя или надежда получить какие-то преимущества, а с другой – слепое и абсолютное подчинение приказам Марли. Мы можем использовать слова профессора Ансара, чтобы охарактеризовать фигуру элдийского воина Марли: это коллективный самообман.

«Манипуляция внешностью [бусидо] несла как минимум два риска. Первый – что эти видимости будут разоблачены как ложь. Любое разоблачение этих видимостей как лжи, которую никто больше не мог игнорировать, грозило оставить воинов такими же обнаженными, как пресловутый король, и подорвать символический капитал сословия. Второй риск заключался в том, что режим мог рухнуть под тяжестью цинизма. Поэтому было важно, чтобы фикции казались правдивыми и подлинными»[191].

По словам Оливье Ансара, чтобы избежать внутреннего противоречия воинов, японское общество создает мифы, приверженность которым основана на чувстве и вере. Это можно интерпретировать так: валидность и правда фикции – разные вещи. Когда мы принимаем фикцию, мы признаем ее как представление и строим свои ценности на ее основе. Это может быть религией, моральной системой и т. д. Правда же – в соответствии между реальностью и ее представлением. Валидность не зависит от правды. В бусидо представление воина основано на ошибочном видении мира. Есть две позиции: лицемерного и циничного воина, осознающего, что играет комедию, и наивного, всем сердцем верящего в фикции.

Это очень похоже на то, что мы встречаем в «Атаке титанов». Воин – это лишь фикция, созданная идеологией Марли для службы ее милитаристским амбициям. Честь заключается в подчинении угнетателю. Лояльность состоит в рабском исполнении его приказов. В воспоминаниях о детстве воинов, охватывающих главы с 94 по 97, Энни предстает противоположностью Райнера. Первая полностью осознает идеологическую комедию, тогда как одержимый честью Райнер стремится доказать свою лояльность, чтобы стать героем. Он переживает глубокое и страшное разочарование, которое приводит его к суицидальным мыслям ради облегчения совести. В этом идеале воина есть что-то от детской веры. Райнер заявляет в главе 42: «Мы были молоды и наивны, ничего не знали. Если бы мы только не узнали об их существовании… я… я бы не стал таким подлым ублюдком, каким стал сегодня».

Тем не менее в отчаянии Райнер цепляется за роль воина как за последнюю опору своей идентичности. Мы видим взрослого и разочарованного героя. Его идеалы и мечты исчезли, оставив персонажа безнадежно пустым. В конечном итоге воин Исаямы – это деконструкция идеала бусидо, который остается значимым для японского общества. Эта связь еще более заметна, учитывая, что «Хагакурэ» в XX веке использовали для продвижения императора и имперской системы. «Путь воинов» стал важным идеологическим ресурсом для японских националистических и милитаристских движений.

Единственный момент, когда Райнер предстает настоящим воином, посвященным делу, – финальная арка, где он бросается в бой не ради себя, а ради человечества и свободы. Он больше не одинок и сражается вместе с сообществом и ради него, приближаясь к определению солдата. Парадоксально, но Эрен, ранее игравший роль солдата, теперь берет на себя роль воина[192], сражаясь ради идеала и руководствуясь философией самоотречения. Как будто воин по своей сути стремится разрушить мир ради исполнения своего «долга» и в стремлении к «идеалу». Этот обмен ролями между Райнером и Эреном ясно обозначен двумя рукопожатиями в главах 97 и 99. Первое – передача эстафеты, где Райнер обещает своему товарищу стать героем. Рукопожатие в главе 99 выглядит как инверсия: два человека меняются ролями нападающего и защитника, героя и «злодея».

Солдат, таким образом, кажется более зрелой и прагматичной фигурой. Он служит власти, которой должен подчиняться, но не реализуется лишь через бой. Однако, как и воин, он может стать слугой угнетателей, слепо подчиняясь приказам и впадая в банальность зла. Он также может быть принесен в жертву из-за глупости, некомпетентности или гордыни своего командира. Фигура солдата остается амбивалентной, предлагая противоречивые модели. Военная полиция или солдаты Марли – типичные исполнители, способные на зверства с подачи власти. Напротив, Гарнизон и особенно Разведкорпус представляют куда более позитивный образ. Можно даже считать последний преодолением дуальности между солдатом и воином. Иерархия и подчинение необходимы, но с назначением Эрвина майором легитимность командования определяется не столько званием, сколько компетенциями. Кроме того, Разведкорпус борется не за монархию, а за нечто абстрактное: человечество и его свободу. В конечном итоге Эрвин, Ханджи, Леви и другие воплощают военный идеал, служащий общим интересам. Именно это мотивирует бунтовщиков Разведкорпуса противостоять сторонникам Йегера: они остаются преданными защите всего человечества.

Разорвать цепь: насилие как необходимое средство

В первой части манги насилие асимметрично. Человечество бессильно перед неудержимой жестокостью титанов. Но ситуация начинает меняться во время битвы за Трост. Именно в этот момент происходит первый крупный поворот сюжета: Эрен, которого считали мертвым, возвращается в образе титана и с невиданной яростью уничтожает ужасающих существ.

«Это зрелище… мне показалось, что это воплощение гнева человечества».

Эти слова Микасы идеально описывают Атакующего Титана при его первом появлении: материализацию катарсического насилия перед лицом угнетения и несправедливости. Титан яростно атакует своих противников с чувством воодушевления, которое одновременно приносит облегчение и пугает. Это насилие – бунт угнетенного, который говорит «нет» своему угнетателю и отвечает оружием. Можно провести параллель с мыслями Франца Фанона, который в книге «Проклятые земли»[193] описывает необходимость насилия для угнетенных, чтобы освободиться и вернуть себе гордость и жизненную силу. Угнетенный в состоянии подчинения апатичен. Он утратил самоуважение и творческую энергию. Отчужденный и парализованный угнетением, он, тем не менее, может выйти из оцепенения благодаря насилию. Через него он противостоит господству угнетателя, восстанавливает субъектность и, следовательно, обретает себя. В первой части «Атаки титанов» насилие имеет тот же статус, что у Фанона: оно освобождает. Выводит угнетенного из отчуждения, возвращает его силы и утраченную человеческую гордость.

Как и в случае с войнами за освобождение от колониального гнета, диалог кажется невозможным. Титан не владеет речью, но трудно представить, что угнетение прекратилось бы только потому, что один вежливо попросил другого освободить его. Даже такой правитель, как Карл Фриц, вынужден организовать масштабный заговор, чтобы положить конец угнетению, осуществляемому его собственным народом. Господствующий господствует, потому что это в его интересах. Только создавая силовое противостояние, угнетенный может надеяться на освобождение. Однако его силы ограничены. Пресловутая «демократическая сила» неосуществима, поскольку чаще всего нет даже политического статуса, чтобы ее использовать. Трудно представить, как майор Эрвин организовал бы референдум, чтобы затем уведомить титанов о коллективном решении. Угнетенный лишен политического голоса в демократическом смысле. Это, в частности, проявляется в главе 123, когда мы видим собрание ассоциации защиты народа Имир, или в более общем смысле