Феномен аниме «Атака титанов»: история, отсылки и скрытые смыслы культовой вселенной - Клеман Драпо

немыслимый ужас Гула Земли? Как новая Элдия может забыть, что в какой-то момент весь мир желал ее уничтожения? История и память образуют новую цепь, ограничивающую свободу. Она кажется еще более нерушимой, словно выкованной из адаманта, и ее можно разорвать только через полное исчезновение. Но является ли это единственным решением?

В то время как тяжесть противоречивых воспоминаний давит на персонажей «Атаки титанов», к ней добавляется бремя индивидуальных траекторий, которые – сознательно или нет – зависят от коллективного прошлого. Личные истории главных героев отягощены общим наследием: они заключают персонажей в болезненную и воображаемую идентичность, в которой те не узнают себя, возвращают их к изначальной травме или запечатлевают в их плоти следы враждебности и ненависти. Прошлое – будь оно явным или отсутствующим – противопоставляется образу свободы и становится препятствием для народов и индивидов. Своим повествованием Исаяма побуждает читателя задуматься о месте истории и памяти, завершая рассказ трагическим и жестоким коллективным провалом.

Манипуляции с памятью

Политические столкновения в «Атаке титанов» разворачиваются не только на поле битвы, но и на поле истории. Чтобы утвердить свое господство и легитимизировать угнетение элдийского народа, который они используют как оружие войны, Марли используют прошлое как главное средство пропаганды. Точно так же, чтобы вдохновить заговорщиков, Филин передает членам движения за возрождение Элдии старые книги, восхваляющие достоинства павшей древней империи. С одной стороны, пропагандой создается образ народа Имир как воплощение зла и чудовищности, ответственного за деспотичное и кровавое прошлое их предков. С другой стороны, документы Филина рисуют образ светлой и цивилизованной Элдии, которая установила мир на континенте. Две эти картины – более или менее ложные, более или менее правдивые, – представляют прошлое лишь через призму политических проектов.

История как дисциплина не заботит никого, кроме членов Разведкорпуса. Практика историка, заключающаяся в изложении повествования о прошлых событиях с установлением причинно-следственных связей и предложением возможных интерпретаций, совершенно не актуальна. Здесь все сводится к памяти и перформативному дискурсу[194] о прошлом. Точнее, к манипулированной, искаженной и фальсифицированной памяти, где каждый лагерь тянет одеяло виктимизации на себя, чтобы оправдать нынешние действия. Марлийцы правы: элдийцы – демоны, совершавшие зверства на протяжении своей кровавой истории. Это, кстати, оправдывает господство Марли над другими нациями после того, как они освободили мир от этих монстров. Но разве сами марлийцы, натравливая титанов на остров Парадиз и стремясь объединить мир против островитян, не ответственны за собственное уничтожение? Кто прав? Кто виноват? Кто жертвы, а кто палачи? Помимо привязанности читателей к персонажам произведения, Исаяма ставит нас в крайне неудобное положение, поднимая одну из главных проблем некоторых современных обществ: вопрос памяти. Первая сложность заключается в том, что избыток памяти для одних приводит к тотальному забвению для других. Вторая – это чрезмерный долг памяти, используемый политической властью и подменяющий работу историка. Наконец, без того, что философ Поль Рикер называет «работой памяти», возникает беспокойная, конфликтная и несчастная память.

Эти три патогенных эффекта хорошо заметны в «Атаке титанов». Каждый сталкивается с избытком или отсутствием, злоупотреблением или нехваткой памяти. Элдиец из Марли находится в первых рядах, в центре токсичного мемориального устройства, где тот воспринимает себя как монстра, что запрещает ему считать себя жертвой и легитимирует подчинение. Благодаря силе титанов, новое государство постоянно возобновляет тысячелетний страх в своих врагах. Это позволяет еще сильнее укреплять свое идеологическое устройство, постоянно напоминая об отведенной элдийцу роли монстра.

Обратная сторона медали – подавленная, а затем восстановленная память на Парадизе, после века унижений, оскорблений и мракобесия. Сторонники Йегера ухватываются за возможность наконец-то иметь историю, чтобы прославлять ее, игнорируя реалии и недавнее прошлое. Таким же образом Филин соблазняет членов сопротивления, отравляя их вымышленным прошлым, которое служит лишь для воодушевления. Сила Имир якобы позволила обустроить территорию, построить мосты и дороги, цивилизовать континент.

Помимо всеобщей инструментализации памяти, диалектика Марли/Элдии выстроена на одержимости установлении юридической и моральной ответственности по отношению к другому, где каждый перекладывает роль палача и угнетателя на врага. Этот неразрешимый конфликт, где стороны поочередно становятся то угнетателями, то угнетенными – результат одновременно политической воли и неспособности признать свое прошлое. Таким образом, даже спустя век после освобождения, Марли продолжает возлагать на народ Имир ответственность и считать каждого виновным в зверствах прошлого. Проклятие Имир становится не столько превращением в титана, сколько эссенциализацией вины и преступления. Эта вина – один из главных инструментов пропаганды для усиления лояльности элдийских солдат, особенно воинов, управляющих первородными титанами. Так, юная Габи Браун полностью убеждена в чудовищности своего народа и островитян, последних она считает демонами, которых нужно искоренить, чтобы доказать существование «хороших элдийцев». С другой стороны, риторика сторонников Йегера, под предводительством Флока Форстера также основана на манипуляции (сознательной или нет) историей своего народа. Они повторяют ностальгический стереотип о славной империи, приносившей мир и процветание. Ее падение спровоцировало низшее, нелегитимное человечество, стремившееся унизить побежденных. После Империи наступает деградация: элдийцы загнаны в лагеря или за стены, а некогда подчиненные народы все еще воюют и неспособны к самодисциплине.

На более интимном уровне личные воспоминания также сталкиваются друг с другом, каждое из них свидетельствует об ужасах и преступлениях другого. Раздирающий душу рассказ маленькой Каи о смерти ее матери заканчивается вопросом «Почему?», на который нет достойного ответа. Габи, повторяя выученный у марлийцев урок, утверждает, что элдийский народ Парадиза заслуживает страданий, но ее слова звучат пусто перед болью сироты. Точно так же глава 127 раскрывает эту проблему через сцену у костра, которую можно считать одним из ключевых моментов произведения. Объединенные обстоятельствами, парадийцы, воины и марлийцы возвращаются к своим преступлениям под взглядом чужаков. С каким-то извращенным удовольствием Елена, будучи разоблаченной, с наслаждением перечисляет, в чем вина и ответственность каждого. На «Почему?» следует неприемлемый ответ, что ставит под угрозу этот импровизированный и невероятный союз. Однако именно в ограниченном пространстве у костра, вне мира и времени, развязывается гордиев узел противоречивых воспоминаний. В признании преступлений каждого, в отказе от попыток оправдания начинается проработка прошлого. Речь не о прощении непростительного. Как можно простить военные преступления, убийство невинных или смерть друга? Раны слишком свежи. Кровь еще не смылась. Но есть возможность перешагнуть через все это. Они должны объединиться, чтобы остановить бойню. Вековые или личные обиды больше не имеют значения. Каждый несет ответственность за ситуацию. Война воспоминаний прекращается внутри нового Разведкорпуса, когда каждый признает вину, а другие принимают это признание. Без снисхождения и оправданий. Нужно идти дальше.

Бремя историй

Первая часть манги – это неустанная погоня