Синий Звон - Роман Суворов

Уютно обставленная светлица встретила ротмистра тишиной, запахом свежей побелки, старого дерева и серебристой лунной дорожкой, оставленной видимым через изящное полукруглое в полстены окно растущим месяцем, уже цепляющимся за корявые макушки лип.

У окна сбоку от прозрачной двери, выводящей на балкон, стоял резной дубовый письменный стол со столешницей, отделанной грубым сукном и стоящей на нём лампой с бронзовым основанием и зелёным колпаком дутого зелёного стекла. К столу примостилось мягкое гамбсовское кресло с обивкой в красно-бежевую полоску.

На стуле лежал пухлый открытый яловый портфель с двумя ремёнными застёжками. Антон Владимирович медленно подошёл к столу, запалил чародейским светом лампу, аккуратно переложил портфель, затем устроился в кресле и начал выкладывать на сукно оставшиеся от нотариуса бумаги.

Сперва ему попалась метрика Финцонина с приколотой к ней родословной. В метрике было сказано, что тот якобы родился в Москве, в семье Ивана и Марфы Финцониных в декабре 1881 года. А родословная, честь по чести подписанная предводителем московского дворянского собрания, говорила о том, что, дескать, тот со стороны отца является внуком князя Сергея Кистенёва. Страницы были слегка потрёпаны, а родословная – так и вовсе ветхой.

– Подложные, – заметил вслух ротмистр, прикоснувшись носом к кромке одного листа и ощутив лёгкий остаточный запах стелламина, исходящий от состаренной колдовским методом бумаги.

Затем шло завещание, из которого следовало, что всё движимое и недвижимое имущество, которое на момент смерти Петра Игнатьевича Кистенёва будет ему принадлежать, тот отписывает господину Финцонину, внуку младшей дочери Кистенёвского прадеда.

После нашлось несколько бумаг, к делу не относящихся, и, наконец, открыв помятый и чуть испачканный конверт, начальник третьего отделения обнаружил ещё одно завещание, согласно которому всё то же имущество отходило церкви, а распорядителем назначался настоятель храма Святой Варвары в Лютичеве отец Игорь.

Антон Владимирович сложил просмотренные бумаги в аккуратную стопку, оставив перед собой лишь два завещания, щелчком пальцев увеличил яркость лампы и начал внимательно сличать подписи на обоих листах.

– Очевидная подделка, – хмыкнул ротмистр и кинул финцонинское завещание в стопку просмотренных документов, а духовную грамоту, отписывающую всё церкви, аккуратно сложил в планшетку.

Вновь шли деловые бумаги, не относящиеся к предмету расследования. Рыжков по диагонали прочитал несколько бережно сложенных писем, в которых, по всей видимости, бывшие клиенты очень тепло отзывались о деловых и человеческих качествах хозяина портфеля, Льва Михайловича Красновского. Старику явно льстили добрые слова этих писем, и, судя по состоянию потёртой бумаги, тот порой их перечитывал и бережно складывал обратно в большой конверт.

Луна уже совсем скрылась за лесом, отчего мезонин полностью погрузился во мрак, и лишь небольшое пятно света вокруг стола высвечивало фигуру Рыжкова, склонившегося над бумагами.

Когда в основном отделении портфеля уже ничего не осталось, Антон Владимирович достал из небольшого переднего кармашка портмоне с незначительной суммой ассигнациями и маленькой фотографической карточкой, с которой мило улыбалась немолодая, но очень приятная женщина. На обороте аккуратным мелким почерком была выведена надпись: «Дорогому Лёве, на добрую долгую память. Н.К.», а за фотографией – сложенный в несколько раз ветхий телеграммный бланк, в котором разборчивой канцелярской скорописью было написано: «Надежда Красновская скоропостижно скончалась в С-Пб. Больнице. 2 октября 1892 г.»

Рыжков, не трогая денег, аккуратно вложил фотографию и телеграмму обратно в портмоне и накрыл им стопку бумаг. Затем залез в другой кармашек портфеля и вытащил небольшую книжицу в кожаном переплёте, открыв которую, понял, что перед ним дневник нотариуса. Антон Владимирович, поёрзав в кресле, устроился поудобнее, вернулся к первой странице и начал читать записи своего противника, сделанные убористым квадратным почерком.

ДНЕВНИК

1 сентября 1901

Кто бы знал, как тяжко живётся сыну лютеранского пастора в этой насквозь православной империи! С тех самых пор, как умерла жена, единственный человек, которому я мог раскрыть свои мысли и чувства после нашего поспешного отъезда из родного Ревеля, живу я как будто по инерции: просыпаюсь каждый день; ем; иду на службу; снова ем; возвращаюсь домой; и всё это только потому, что «так надо». Кому надо? Зачем надо? Нет у меня ответа. Да и не задаюсь я этим вопросом.

Вчера из полицейского околотка принесли конверт с завещанием, которое я оформлял с месяц тому назад для очень тучного молодого помещика, владевшего небольшой усадьбой в отдалённом подмосковном уезде. Почему говорю о нём в прошедшем времени? А потому, что помещик тот, едва поставил подпись под духовной грамотой да покинул мою контору, так сразу и отдал Богу душу прямо в пролётке извозчика. А я всё так и хожу день за днём, оформляю купчие, дарственные, завещания да подтверждаю переводы. День за днём, месяц за месяцем: вечера тянутся, а годы летят. Зачем это всё?

В любом случае в моей монотонной жизни наметилось какое-никакое да приключение. Как нотариус, оформивший завещание, которое сам покойный в силу печальных обстоятельств не смог передать наследнику, я вынужден посетить захолустный Н-ский уезд и проследить за тем, чтобы имущество в полном объёме перешло новому хозяину. И пусть этим хозяином станет гонящая меня церковь, увы, я вынужден исполнить мой профессиональный долг, иначе что останется от меня, кроме честного имени?

П.С. В связи с этим путешествием я решил начать новый дневник, так как в предыдущем осталась всего пара страниц, которых, я боюсь, не хватит на поездку.

2 сентября 1901

Передавал дела Фёдору Алексеевичу, пусть помощник практикуется, не всё ему в учениках штаны протирать. (А то, к примеру, не на несколько дней нужда случится уехать, а, не дай Бог, сильно заболею? И некого в конторе будет оставить.)

Как всегда в субботний день, народу пришло море. Опять чуть не устроили драку в приёмной, выясняя порядок очереди, кого тут стояло и кому здесь только спросить. Слава Богу, к вечеру уже всё вошло в колею и вернулось в привычное русло.

Ближе к вечеру я закрыл контору и отправился в верхние ряды прикупить кой-чего в дорогу. В первую очередь я, конечно же, взял из-под полы запасец стелламина. Пусть его использование и не приветствуется православными, но, случись что в дороге, как старому колдуну постоять за себя без энергии? Если его сыщут, позора, конечно, не оберёшься, отписываться придётся потом полгода (да и пусть: у московского жандармского третьего отделения я и так в списке неблагонадёжных с