Дневник благодарности - Наталья Куценко

говорит он тихо. — Это один их тех уроков, что я усвоил, пребывая здесь. — Они могут кричать об этом, даже говорить, что убили бы их… Но внутри они почему-то всегда винят во всем именно себя. И ты не исключение. А что касается твоего отца… На самом деле, когда ты говорил мне, что он тебя бросил, что он наплевал на тебя…

— Ты в это не поверил?

— Ну не то что бы… Всякое бывает, но… В чем-то я его понимаю. Я сам… Это чувство, бессилия, когда ты понимаешь, что сделал недостаточно, или вообще ничего не сделал, чтобы твой любимый человек выжил… Оно разъедает изнутри, как проказа. Но у меня никогда не было детей, так что… Я не знаю, как бы чувствовал себя на его месте. Да и… Моя жена не умерла от болезни. Хотя… — он опять тяжело вздыхает. — Я тоже могу сказать, что убил ее.

— Потому, что не смог спасти?

— Потому, что она решилась на такое. Счастливые люди не глотают таблетки. Она… Я как-то и не думал никогда о том, что она делала для меня. Постоянно был занят своими мыслями, идеями… Так нельзя любить. Как я. И как она — тоже нельзя. Нельзя только брать, или, наоборот, — всего себя отдавать другому человеку. Все это как-то неправильно… В этом она походила на мою маму. Та тоже такая была, вся в отце, в его идеях. Только вот мой отец, действительно, этого заслуживал, а вот насчет себя, я не уверен. Я даже не заметил, как она стала меняться, даже когда у нее появились эти чертовы мигрени и бессонница… — Костя замолкает, будто обрывая себя, и не позволяя сказать себе что-то. — Но я могу понять, почему твоему отцу было сложно сблизиться с тобой. Думаю, то же было и с тобой, и сейчас… Из-за чувства вины мы только сильнее отдаляемся, делаем еще хуже — начинаем винить другого. Винить его в том, что нам плохо из-за того, что мы чувствуем себя виноватыми. Это уничтожает отношения, и в какой-то момент просто наступает точка невозврата. Когда уже слишком больно. Иногда проще умереть или сбежать, чем пытаться это исправить.

— Знаешь, мне за эти полгода столько раз снился отец, и каждый раз я не мог понять, почему мне снится, что он в больничной палате… Этого ведь не было. Я не видел, как он… — я почему-то не могу заставить себя озвучить слово «умер». — Но сегодня я понял почему. Когда я узнал, что мамы больше нет, я тогда еще подумал, что, наверное, она обиделась за то, что меня не было. Не знаю почему я так решил… Но я злился на отца и за это тоже. Что мама могла подумать, что я ее бросил. И потом, когда умерла моя бабушка… Когда она лежала в больнице после инсульта, она постоянно забывала меня, но отца, то есть своего сына и дочь она помнила. Я слушал, как она зовет их, и все думал о маме… Что та, может быть, тоже меня звала. И что когда она умирала, ей было так страшно, а меня не было рядом… И в то же время я был рад этому. Потому что я всегда этого боялся. Боялся увидеть, как она умрет. Мне в детстве даже иногда снилось, что с ней что-то случается и она умирает прямо рядом со мной, а я ничего не могу сделать. И я просыпался весь заплаканный, и она меня потом долго успокаивала… Я одновременно боялся быть свидетелем этого, боялся до ужаса, и в то же время мне казалось, что я будто ее предал. И потом с отцом было точно так же… Он говорил во сне, что ему страшно, что я бросил его…

— Я тебя понимаю, — говорит Костя тихо. — Я тоже до сих пор злюсь на себя за то, что внутри был рад, что не видел момента ее смерти… Я был в другом городе, когда она выпила таблетки… Ее даже нашел не я, а моя мама. Ты бы знал, сколько раз я думал о том, каково ей было, было ли ей страшно… Может, она бы в последний момент передумала; может, если бы я был рядом, если бы хотя бы позвонил, она бы…

Он замолкает, но я прекрасно понимаю, что он хотел сказать.

Мы опять молчим, он достает еще одну сигарету, и я тоже протягиваю руку. Он опять ничего не говорит на это.

— И все же, мне кажется, твой отец не стал бы тебя винить. Даже, если вы ссорились… Все равно. Да, может, ты и вел себя как-то не так, но ты был ребенком, на которого взвалили слишком много. Да ты и сейчас еще — ребенок.

— Мне почти восемнадцать.

— Все равно мальчишка.

— Мне кажется, я никогда себя не прощу, — тихо говорю я. — Да и ты тоже. Ты ведь тоже не можешь себя простить. Разве нет?

Костя только молчит, довольно долго просто смотрит куда-то в темноту. А я думаю о том, какой же я все-таки наивный идиот. Хотел кому-то там помочь, что-то забрать. Куда? Мне кажется, я сам переполнен до самых краев, вот-вот захлебнусь. Я сам не в силах вместить все это.

Костя вдруг вздыхает и говорит:

— Да. Тогда, может, сделаем так? Давай я прощу тебя за это. А ты простишь меня за смерть моей жены. Что скажешь?

Я поворачиваюсь к нему, чтобы удостовериться, что он не смеется. Но он абсолютно серьезен.

— Это, конечно, не решает все, но по крайней мере… Может, нам обоим станет легче, если будет хотя один человек, который примет то, что мы сделали и простит нам это? Как думаешь?

— Х-хорошо, — не знаю почему, но мне очень хочется ему поверить. Просто поверить, что от такой глупости мне станет легче. И ему тоже.

— Тогда, — он протягивает мне руку, а потом сжимает мою ладонь, как при клятве и говорит, — Я прощаю тебя за смерть твоего отца. И за то, что ты не был рядом с мамой.

Я чувствую, как дрожат его пальцы, может, они просто дрожат у нас обоих.

— И я прощаю тебя, — говорю я, глядя ему прямо в глаза.

Он чуть улыбается и отпускает мою руку.

Мы сидим молча и смотрим на море. Лунные блики на гладкой воде, тихий шорох едва ощутимых волн, треск сгорающей бумаги, — Костя всегда очень сильно затягивается.

— Знаешь, — вдруг говорит он. — А мне стало немного легче.

— Глупо, конечно, но мне тоже, — отвечаю я.

«Приезжал Вадим. Вряд ли когда-то забуду этот разговор, так что нет смысла писать о нем… Но… Мне было больно это слышать. Слушать про отца, который любил, но не мог этого сказать. Слушать про то, что он мог доверять подобное своему другу, но только не мне. И еще больнее от осознания того, что я до последней минуты его жизни, считал его врагом. Я так злюсь на себя, на него, и еще раз на себя, за то, что злюсь… Что не хотел понять, что было с ним…

Или все же хотел? Мои способности… Разве это не ответ? Разве это не знак того, что я в глубине души отчаянно пытался понять, что он чувствовал — ко мне и вообще? И все же я не могу ответить на другой вопрос — почему сейчас? Почему не раньше, когда умерла моя мама? Или тогда я просто был не готов, не думал об этом, и это желание узнать, что происходит с близким, но совершенно непонятным мне человеком, росло вместе со мной, чтобы в конечном итоге превратится вот в это, то, чем я обладаю сейчас. То, чего, в общем-то, и не понимаю. Какой тогда в этом смысл, если тот, к кому бы я хотел применить их… Если его уже нет?

А ведь так же и с Костей. Наверняка он думал о чем-то