Дневник благодарности - Наталья Куценко

вроде: «Почему я не знал, о чем она думает?» Вот и получил такой вот «дар»… Мы все так думали. Почему мы не знали, почему не… Так много этих «почему» и ни у кого нет на них ответа. Существует ли он вообще? Есть ли где-то в этом мире тот, кто мог бы судить и миловать, точно зная, кто виноват, а кто нет? Кому вообще дано знать такое? Я не знаю. А, может, дело только в нас, и мы сами себе и судьи, и палачи. И тогда все, что мы можем — это простить друг друга. Я знаю. Моя глупость, мой эгоизм, моя злость и нежелание слушать, хотя бы попытаться понять — вот, что убило его. Я сам убил его, и вряд ли когда-то прощу себя. Но я могу простить Костю, а он меня. Я могу простить Дашу, как и Влад, а она его… И так мы все связаны тонкой незримой нитью. Может, потому мы и встретились.»

А на следующее утро я просыпаюсь с удивительной легкостью внутри и не сразу понимаю в чем дело. Внутри что-то теплое, пушистое, я даже несмело улыбаюсь своему отражению в зеркале, и только стоя под душем вдруг вспоминаю, что же мне снилось. Эти воспоминания будто поднимаются с глубокого дна. Сон об огромном золотом поле до самого горизонта, и свет, будто льется из-под ног, а не с привычной небесной высоты. Мне снилась мама, мы шли по этому полю, она куда-то вела меня, и мы оказались у небольшого озерца с кристально чистой водой. Я глянул вниз и увидел, что в озере плавает крохотная золотая рыбка, такая маленькая, не больше подушечки моего пальца. Я долго смотрел, как она плавает по кругу, а в воде отражалось небо и облака, и казалось, что она плавает в небе. И когда я вспоминаю этот сон, я вспоминаю и еще кое-что — он мне уже снился. Очень давно. Тогда я его забыл, но теперь вот вспомнил — он снился мне через неделю после маминых похорон. Будто она оставила мне подарок, на прощание.

Глава 10. Память

Сегодня утром к нашему столу подошла Алиса, напомнить, что надо забрать из магазина канцтоваров ценный заказ — сто китайских бумажных фонариков. Мы с Костей решили, что эту поездку можно совместить с посещением музея, захватив еще троих ребят, которые там не были — Димку, Женю и Лену.

Опять вернулась жара, в городе душно и много машин. Мы опять застряли в пробке, а потом еще Костя долго искал место, где можно было бы припарковаться.

— В прошлом году было меньше фонарей, но половина долго не хотела зажигаться, — говорит мне Костя, пока мы дожидаемся продавщицу.

— Все равно было красиво, — отвечает Димка. А мы с Женей только внимательно слушаем. Для нас с ней предстоящее событие будет впервые.

Пока Костя расплачивается у кассы, мы разглядываем витрины. Лену больше интересуют кисточки и краски, а меня привлекает другая, на ней стоит множество блокнотов, всевозможных размеров и расцветок. Я провожу по корешкам подушечками пальцев и наугад достаю один из них с зеленой обложкой, а Димка тут же показывает мне на другой, с рисунком золотого поля в виде витража. Красивый. Понятия не имею зачем он был бы мне нужен, я и свой еще не исписал, но есть в нем что-то такое, что мне захотелось открыть его, и написать о чем-то счастливом. Или, может, это поле просто напомнило мне сон про маму.

А потом мы идем в музей. Снова по узкой улочке с сувенирными лавками, где мы были в прошлый раз.

Димка ненадолго тормозит у одной из лавок со множеством корабликов, я тоже останавливаюсь рядом, но внимание моего друга уже привлекает следующая лавка.

— Смотри! — он хватает меня за руку. — Тут такая же золотая рыбка, как на монетке.

Я приглядываюсь к небольшой картине, на которой действительно нарисована очень похожая рыбка.

— Это не золотая рыбка, — скучающим голосом отзывается молодая девушка за прилавком. — Это карп кои. Символ удачи и упорства в достижении цели. Покупать что-то будете? — девушка иронично изгибает бровь, и мы с Димкой, переглядываясь, спешим отойти от прилавка и продолжаем спускаться к набережной.

Чтобы не потеряться, Димка берет за руку растерянную Женю и меня, Женя протягивает руку Лене, а вот Костя опять уходит вперед, и я чуть ускоряю шаг, и тоже беру его за руку. Он вздрагивает от неожиданности, даже шаг замедляет, а я улыбаюсь и, не глядя ему в лицо, обгоняю и устремляюсь вперед, чувствуя себя эдаким ледоколом, прокладывающим путь через толпу неспешно идущих туристов. А потом мы с ребятами сидим на скамейке, пока Костя покупает билеты. Он только тоскливо оглядывается на нас, устроившихся в теньке, и утирает пот со лба.

«…Странное чувство, было так тепло, но не из-за жары, и спокойно. И мне захотелось запечатлеть все это. В последние дни я слишком хорошо понял, какая, на самом деле, короткая у нас память. У меня. И потому все чаще посещают мысли о том, что отчаянно не хочется все это забывать. Хочется ценить каждый момент, каждую секунду.

Запомнить, как Димка замирает у очередной картины — огромного холста на полстены, там было море, высокие штормовые волны и корабль с потрепанными парусами. И как Женя и Лена тоже замерли рядом. А мне было немного неуютно, казалось, что волна выплеснется на нас из резной деревянной рамы. Мне больше понравились маленькие картины с залитыми солнцем бухточками, старым портом, где повсюду лодки с рыболовными снастями, пришвартованные корабли и люди таскают какие-то тюки. Такая уютная, неспешная суета…

Мне даже хотелось бы запомнить, как Костя скучающим взглядом окидывал зал. Наверное, он был здесь уже не один раз. И как мы отстали от нашей экскурсионной группы. Женщина-экскурсовод в основном называла какие-то даты, события из жизни художника. Мне такое не очень нравится. По словам таких вот проводников выходит, что жизнь человека можно просто обозначить двумя цифрами — родился и умер, а все остальное в промежутках. Сплошные цифры, год свадьбы, первой выставки, учебы… Что мне скажет факт того, что в таком-то году он нарисовал такую-то картину? Ничего. Это скучно и немного грустно. По этим цифрам ты никогда не поймешь, что это был за человек, о чем он думал, что чувствовал, когда рисовал это. Нет, она, конечно, рассказывала и о таком, но все равно это лишь пересказы других людей, догадки, домыслы, испорченный телефон, по сути. И только иногда — какие-то записи самого человека. Вот он жил, и оставил после себя неразрешимую загадку в виде своих картин, а мы можем лишь гадать. Может, у него что-то вышло случайно, может, он до конца сам не понимал зачем это рисовал, а может, он вложил вовсе не тот смысл, о котором теперь говорят.

Я нечасто бывал в музеях, больше на экскурсиях в школе в старших классах, но каждый раз невольно задумывался — а что скажут обо мне? Теперь этот вопрос возвращается вновь. Я и сам забыл так много, а что будет, когда меня не станет? Взять тот же самый мой дневник, или мои записи на ноутбуке, обрывки, незаконченные мысли, идеи. Если вдруг кто-то возьмет их, что он подумает обо мне?

Да дело даже не в этом. Просто я никак не могу смириться с тем, что люди так легко исчезают, тают, забываются. Да, многие говорят, что это нормально, но я все равно не могу с этим смириться. Как капли акварельной краски в проточной воде, растворяются, исчезая без следа. Днем кажется, что время идет медленно, но стоит оглянуться, и ты с ужасом понимаешь, что на самом деле все происходит очень, очень быстро.

Иногда говорят, что люди живы, пока жива память о них. Об ушедших любят так говорить — «Он будет жить в твоей памяти, сердце, и т.д.» Бред. А если все действительно так,