Дневник благодарности - Наталья Куценко

— Это из-за разговора с твоим дядей?

— Это не мой дядя. Это друг отца.

— Клим, что происходит?

Я молчу. Рассказать? Только разве это поможет? Все равно уже ничего не изменить.

— Я убил его, — слова вырываются сами собой, мне даже кажется, что это не я сказал.

— Что? — Костя оборачивается ко мне.

— Я все вспомнил. Аварию и… Это я его убил.

— Что ты несешь? — кажется, его пугают мои слова.

— Я не появлялся в универе почти месяц, и в тот день он узнал обо всем… И… Я опять не хотел идти домой, н-но он постоянно звонил и было х-холодно… Мне было уже плевать, пусть орет, и я сказал где я, и он приехал…

— Когда ты уже вырастешь, Клим?! Сколько можно трепать мне нервы?! Меня уже достало твое вранье! Почему ты постоянно врешь?!

— М-мы ссорились, — тихо продолжаю я. — Он опять говорил, что я вру, что я…

— Я кого спрашиваю? Почему ты молчишь? Я что, сам с собой разговариваю? Что мне делать, а?

— Если я тебе так надоел, можешь просто меня выбросить где-нибудь по дороге.

— О Боже! Хватит! Хватит молоть эту чушь! Как же я устал…

— Можно еще в детский дом сдать. Тоже как вариант.

— Заткнись. Замолчи уже.

— Ну вот, теперь тебе не нравится, что я говорю. Ты уж определись.

— Он сказал, что раз так, я могу забирать документы и валить в армию. Что, может, хоть там мне мозги вправят… А я… Я сказал…

Я вдруг понимаю, что задыхаюсь, что опять не могу выдавить ни слова.

— Вот и пойду! Это ты меня уже достал! Ненавижу тебя! Лучше бы ты умер, а не мама! Останови эту чертову машину!

— Я-я сказал ему… Сказал.. Что лучше бы он умер, а мама была бы жива… Я… Я хотел выйти из машины, хотел, чтобы он остановил, но он меня не слушал. Я снял ремень, и уже собирался просто открыть дверь на ходу, и… Он убрал одну руку с руля, чтобы не позволить мне это сделать, отвлекся и… Тогда еще и снег пошел и… Нас занесло…

— Клим! Клим! — я с трудом открываю глаза. Желтый свет, дым, перед глазами плывут круги и сильная боль огненным смерчем разворачивается в пояснице. Я не могу пошевелиться, и только слышу голос, и вот я уже вижу его лицо, все в крови и руки, тоже алые от крови… Снег крупными хлопьями мельтешит в свете фонарей, словно шум на пустом канале телевизора, а издалека доносится вой сирен…

— Клим, — он хватается мне за плечо и встряхивает. Я резко отшатываюсь от него. Перед глазами все еще стоят алые пятна на белом. — Клим! — он опять трясет меня. Папа?

— Прости, — тихо шепчу я.

Это единственное, что я могу произнести. Я судорожно хватаю воздух, борясь с душащими меня спазмами, но слезы все никак не хотят вырваться наружу. Запахи крови и пепла, я тону в них, словно в холодной реке. Так холодно…

— Клим, — он опять зовет меня, а потом вдруг сильно прижимает меня к груди. Мне кажется, что я очутился в одном из своих кошмаров. Что вот сейчас его сердце остановится, и я снова окажусь в ледяных тисках. Я пытаюсь вырваться, но он не отпускает, и вдруг, сквозь шум в голове я начинаю различать тихий стук. Ту-дук. Ту-дук. Я слышу, как бьется его сердце, живое, теплое сердце. Оно бьется так быстро. Я вслушиваюсь, боясь, что оно вот-вот станет затихать, но этого не происходит.

— Тише, — он осторожно гладит меня по спине. — Это я, Костя. Слышишь? Все в порядке…

И я вдруг понимаю, что плачу. Что меня уже давно колотит сильная дрожь и только сейчас она начинает понемногу стихать.

— Эт-то я виноват, что он погиб… Если бы мы не ссорились, он бы не отвлекся, если бы ему не надо было вылавливать меня черт знает где посреди ночи, он бы… Если бы я не сказал ему те слова, он бы… Я с-слышал от врачей, что он умер не от травм, что у него случился сердечный приступ уже в скорой, но его не смогли… Если бы я не сказал это, его сердце, наверное, выдержало бы…

— Ты не виноват. Ты не мог знать… Никто не виноват. Такое случается, но… Мы не можем это предотвратить, понимаешь? Не можем знать… И потом, Даша, она ведь тоже видела эту аварию.

— Т-ты уже знаешь?

— Она узнала твоего отца… Клим, она ведь видит только несчастные случаи, то, что нельзя изменить. Разве нет? Разве это не значит, что это просто…?

— Н-нет, — тихо говорю я. Костя только вздыхает. Я отстраняюсь, яростно тру глаза, которые ужасно болят, а потом повторяю, — Нет. Я… Помнишь, что я говорил тебе тогда, ну…

— Да.

— Я соврал. Я сам себе соврал. Я… Все это время мне казалось, что если я буду злиться на него, то тогда… Если я имею право злиться на него, то тогда выходит, что он сам виноват в том, что случилось. Я просто вытеснил все это… Вадим сегодня… Он кое-что рассказал мне. Костя, я был таким идиотом. Я даже не думал… Не хотел никогда думать, даже не пытался, что он тоже… Что вообще он чувствовал, — я опять выдыхаю, чтобы хоть как-то унять боль в горле. — Я с-сказал ему, тогда, на поминках мамы, что это он во всем виноват. И он даже не отрицал! Он всегда так считал… Я… И все равно я не понимаю! Почему?! Может, ты мне объяснишь?! Почему он никогда не говорил со мной об этом? Почему он говорил своему другу такие вещи, а мне… Я т-только сейчас понял. Я был так зол на него тогда, обижен, но я хотел, чтобы он сказал мне то, что он говорил ему. Ч-что он меня… Почему все так вышло? Почему мы просто не смогли поговорить? Я такой дурак. Я столько раз сбегал, и всегда внутри был так рад, когда видел, как он переживает. Но почему нельзя было по-нормальному? Я все равно, что бы там Вадим не говорил, я не могу его простить за то, что он тогда увез меня. За то, что не говорил мне ничего! И я злюсь за себя за то, что злился, и не могу до сих пор его простить, даже зная, что он просто хотел как лучше, я все равно не могу… — горло опять схватывает спазм. Я говорю совершенно несвязно, не знаю, понял ли Костя вообще хоть что-то, но я никак не могу собрать свои мысли. — Он считал себя виноватым в смерти мамы, и я только подтверждал это. Я говорил ему такие вещи… Я… Черт! Я до самой последней минуты считал его врагом! Почему он никогда не пытался этого изменить? Что за глупый мазохизм?!

Я опять бью кулаком в гальку, но Костя перехватывает мою руку не давая повторить.

— И это ведь больше никогда… Никогда уже не исправить. Ничего уже не изменишь. Он умер, по моей вине. Нет, — я поднимаю руку, не давая ему возразить. — По моей. Знаешь, это, наверное, просто наказание за все, что я… Никогда себя не прощу. И его тоже, — я говорю уже совсем тихо. Голос осип.

Костя молчит, достает сигареты, и вдруг протягивает мне одну. Я даже на секунду отвлекаюсь, но он, не обращая внимания на мое удивление, просто чиркает зажигалкой и в его ладонях загорается крохотный огонек.

— Хотя, это и не помогает, — говорит он, чуть усмехаясь. — Но…

— Ты ведь догадывался, да? — вдруг спрашиваю я.

— Дети не умеют ненавидеть своих родителей, —