Дневник благодарности - Наталья Куценко

не реагирует на мою грубость. — Когда Света заболела, он был очень подавлен, отдал кучу денег на лечение… Ты, наверно, не знаешь, но и квартиру пришлось продать, потому как он влез в долги, и пришлось взять что-то попроще на окраине. И все равно, даже так, потом он постоянно говорил, что недостаточно сделал. Что надо было ехать заграницу, но твоя мама была против. Это означало бы оставить тебя, а она этого не хотела.

Я чувствую, как с каждым его словом мое тело словно каменеет, становится все тяжелее, а перед глазами проносятся какие-то обрывки из прошлого. Я не хочу, не хочу… Но он не собирается замолкать.

— Но даже так, даже в такой ситуации они всегда говорили о тебе. Он постоянно говорил, как ему страшно, и если Светы не станет, то что будет с тобой… И когда она умерла… Я знаю, вам было не просто находить контакт и раньше, до ее смерти, и когда Светы, которая всегда как бы соединяла вас, находила точки соприкосновения, когда ее не стало, он растерялся. И то, как ты отреагировал тогда… То, что с тобой происходило… Твой гнев, обиду, он все это принимал очень близко к сердцу, злился на тебя, но в то же время… Он как-то сказал, что ты прав. Что ты был прав, когда говорил, что это он виноват в смерти Светланы. Думаю, поэтому он и не пытался поговорить об этом с тобой, потому что сам считал себя виноватым, а ты просто озвучил то, о чем он и так думал.

Я до боли цепляюсь за деревянные доски, мне кажется, если я разожму руки, то просто упаду или утону…

— Знаешь, я думал, что общее горе вас объединит, но все вышло наоборот. Ты винил его, он сам себя винил и… К тому же ты очень напоминал ему Свету, и, боюсь, это было для него болезненно. Но он никогда, слышишь, никогда не бросил бы тебя.

Я чувствую на себе пристальный взгляд Вадима, но просто не могу поднять голову. И опять раскаленный обруч на горле душит и давит, а каждое слово тяжелым камнем падает куда-то вниз грудной клетки.

— Как бы ни было трудно вам с ним, он любил тебя. Когда после смерти твоей мамы у тебя начались срывы, все эти скандалы, побеги из дома, проблемы в школе, и он злился на тебя, но больше от бессилия. Я сотню раз говорил ему, что вам надо поговорить. Что вам надо обсудить все это. Почему он не пустил тебя на похороны, почему… И хоть ты винил его в этом, но он считал, что так будет для тебя лучше.

— Лучше… — наконец выдавливаю я из себя. — Лучше? Лучше, что я не попрощался с мамой? Лучше, что они до последнего скрывали от меня, что ее скоро не станет? — Черт, я же не хотел говорить. Ну зачем я…

— Да, возможно, он был не прав, — спокойно говорит Вадим. — Я не знаю. И никто не знает. Надо ли маленькому мальчику, ребенку, видеть, как его мать умирает в муках? Как теряет рассудок из-за боли и этой чертовой болезни? Надо ли ему видеть свою мать в гробу? Как ответить на этот вопросы правильно? Может быть, ты поймешь, когда станешь отцом…

Я молчу. Горло горит настолько, что я просто не смог бы выдавить из себя ни звука. Даже если бы знал, что сказать.

— Он принял такое решение, которое ему казалось верным. И все последствия за это решения он взвалил на себя. Я говорил ему… Советовал, что возможно тебе стоило бы пообщаться со специалистом. Хорошим психологом или… Но он всегда отказывался. Может, он не верил во все это, а может, считал, что это будет предательством по отношению к тебе. Он никогда по-настоящему не винил тебя за все это. Он говорил, что ты имеешь полное право злиться, грустить, и что он не позволит чужим людям лезть тебе в душу. Но, как видишь, он и сам не мог помочь, как-то сблизиться с тобой. Ты всегда его отталкивал. Он злился на тебя, срывался, причиняя тебе боль, и ты в ответ ранил его. И так до бесконечности… Он просто надеялся, что ты вырастешь и поймешь, смиришься с этим… Он считал, что справившись с этим самостоятельно, ты станешь сильнее, взрослее, мудрее…

Звук открывшейся двери заставляет меня невольно поднять голову. На ступеньки выходит Костя. Черт. Только его не хватало. Он замечает нас, но тоже не подходит. Только достает сигареты, прикуривает и остается стоять там. Какого черта? Я не хочу, чтобы он вдруг что-то услышал. Мне хочется прервать Вадима, но когда я открываю рот, понимаю что не могу вымолвить ни звука, а он все продолжает, даже не заметив постороннего.

— Не знаю. Я же говорю, я не знаю, был ли он прав. И когда его не стало… Если честно, я испугался. Я был готов помогать тебе материально, но помочь тебе справиться с еще одной потерей, я просто не мог. Как и твоя тетя, ты ведь уже знаешь, что у нее самой столько проблем в семье. Она-то и со своими девчонками еле справляется… Я боялся, что история повторится. Нет, не просто повторится, что будет только хуже, учитывая все обстоятельства… И тогда мы решили, что будет лучше, если тебе помогут люди, которые готовы к такому. Готовы взять ответственность за твое состояние. Я знаю, что твой отец бы это не одобрил. Он считал, что все должно оставаться в семье… Да, возможно, ошибся и я, но когда я смотрел на тебя… Ты бы себя видел. Я боялся, что ты просто сорвешься, покатишься по наклонной, не знаю… Мне казалось правильным вырвать тебя из той среды. Я думал, что если этого не сделать, будет еще хуже, чем когда умерла твоя мать, а этого я точно не мог позволить. Все же ты сын моего друга, и если бы с тобой что-то случилось, я бы себе этого не простил. Хотя, опять-таки, возможно, Сергей за такое решение меня бы…

— Все нормально, — говорю я. Горло вдруг отпускает. И у меня вновь появляется то же чувство, что и вчера, с Дашей. — Все нормально. Мне… Стало лучше здесь. Так что, думаю, вы все правильно сделали.

Вадим смотрит на меня удивленно. Видимо, он ждал, что я опять продолжу его обвинять, но я просто хочу побыстрее закончить этот разговор. Я все понял. Где-то на самом пике, когда я думал, что просто взорвусь, ко мне вдруг снова вернулась спасительная пустота.

— Все хорошо, — еще раз повторяю я, и встаю, правда чуть покачнувшись. — Вы езжайте домой. Я… За меня можете не волноваться, — я стараюсь улыбнуться, чтобы кое-кому, кто сейчас не сводит с меня пристального взгляда, показалось, что все хорошо.

Вадим, обескураженный моим поведением, тоже встает, хочет еще что-то сказать, но я просто прерываю его и говорю:

— Давайте я проведу вас.

— Ладно, — он чуть растерянно кивает.

Охранник зорко следит за мной, но я не собираюсь никуда сбегать.

— Если хочешь, я могу забрать тебя, хоть сейчас, — говорит он немного неуверенно.

— Нет. Не надо, — отвечаю я.

И снова, как полгода назад, я смотрю, как Вадим садится в машину, заводит двигатель, и, поднимая облачка пыли, скрывается за поворотом. Кажется, он что-то еще говорил мне на прощание, вроде опять извинялся, и вроде мы пожали друг другу руки… Я не помню. Все вокруг заволокло туманом.

Я бездумно иду назад, мне хочется снова вернуться к себе, но когда я вижу впереди Костю, который, видимо, ждет меня, я сворачиваю, собираясь обойти корпус.

— Клим! — он окликает меня, но я делаю вид, что не услышал. Не хочу с ним сейчас говорить, не хочу чтобы он даже приближался, потому что, то что творится у меня в голове, эти мысли… Нет, не хочу чтобы он