Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

писать длинные письма. Успевал лишь заполнять свой блокнот заметок и набросков зачастую наспех брошенными строчками и рисунками. Теперь в моей суетливой повседневности наконец-то воцарилось чуть больше спокойствия, и я снова могу вернуться к подробному отчёту. Поэтому я позволю себе для связности воспользоваться записями и рисунками из моих блокнотов, чтобы хоть как-то задокументировать этот богатый событиями период. Прошу за это извинить меня — на этом якобы таком тихом и скучном острове просто слишком многое происходило! В будущих письмах я снова подробнее расскажу о событиях, пока лишь отчасти намеченных, — в особенности об осмотрах маяков.Твой

Сегодня осмотрел два маяка, но оба только снаружи. Я попросту ещё не осмелился воспользоваться служебной цепью Грифиуса и попросить впустить меня. Однако первые впечатления оказались более чем интересными, да прямо-таки ошеломляющими. Один из маяков был каменным, другой — ржавым железным.

Под вечер — почти кипящие обёртывания дюнной грязью в САФЮАТ. Но я воспринял их не как терапию, а как нанесение телесных повреждений.

Гумдудели здоровы. Всякий раз, как появляюсь у террариума, раздаётся неистовое флейтенье и пищание. Я по-прежнему считаю это проявлением симпатии, хотя это вполне могут быть страх, ненависть, отвращение или безразличие. Отвратительная погода: ледяной дождь, сильный ветер, головная боль и ломота в конечностях. И всё же: на сегодня твёрдо намечены три маяка.

Сегодня, как и было условлено, снова навестил Грифиуса. Но застал старую ящерицу в самом скверном расположении духа. Он был больше занят засолкой огурцов, чем мною, и вместо рассказа о своей картографии поведал мне всего лишь легенду о Квакваппе, глубокий смысл которой так и остался мне не вполне ясен.

И вновь один из немногих маяков, которые мне удалось осмотреть за это время, — так называемая Белая башня на Северных утёсах — таил сюрприз в лице особы, встреча с которой едва ли уступала встрече с Грифиусом фон Одостругом. Подробнее позже.

Несмотря на морось, встречный ветер и головную боль, осмотрел три маяка.

После обеда — долгая партия в кракенфик с Боханном де Бонгом и четырьмя эйдернорнскими профессиональными игроками. Выиграл без труда, несмотря на крайне мешавшие погодные условия. Затем отправился с де Бонгом в чайную. Боханн многословно разбирал мою игру слева при встречном ветре и при этом поглощал тревожные количества чая из пляжного овса, тогда как я ограничился единственной чашкой. И всё же после этого целый час мучился сердцебиением.

Ночью сильный шторм, гремящая кровельная дранка, встревоженные гумдудели. К утру установилось затишье. Пришлось наверстать несколько часов сна. В полдень — дыхательные упражнения в САФЮАТ.

Мне было нелегко уделять дыханию столько внимания, тем более что мне посоветовали ради него пренебречь мышлением. Но я предпочитаю сосредоточенно думать, а не сосредоточенно дышать. Такое ощущение, будто пытаешься воздействовать на ток собственной крови или на биение сердца.

На вторую половину дня намечены два маяка Северных утёсов.

Маяки Северных утёсов — СЕН-СА-ЦИ-ОН-НЫ!!! Невозможно в двух словах дать им достойное описание. Во всяком случае, я уже собрал немало поразительных фарологических сведений. Маяки превосходят все мои ожидания.

Трудно поверить: сегодня утром я обнаружил в террариуме ещё пять детёнышей гумдуделя. Теперь их всего десять. Десять! Не в этом ли была причина недавнего ночного флейтенья? Крысы, кролики или тараканы — сущие дилетанты по части размножения рядом с этими йодлирующими мелкими амфибиями. В стеклянном ящике пока ещё достаточно места. Но к чему это приведёт в дальнейшем? Следует вовремя подумать о мерах.

Я называю новых малодуделей Гум Четыре — Гум Восемь, в дополнение к уже имеющимся Младогуму, Младодуру и Младодуду. Но уже сейчас не в состоянии отличить их друг от друга. Я подумывал раскрасить их в разные цвета — но чем именно? Нет, так не пойдёт! Серьёзные исследования гумдуделей выглядят иначе.

Все детёныши гумдуделей из обоих выводков за короткое время выросли вдвое. Их голоса теперь звучат ниже и взрослее, словно они в кратчайший срок прошли гумдудельную пору полового созревания. Неужели они уже половозрелые? Меня тревожит ограниченное пространство террариума. И мой ночной покой.

Утром, едва я встал, меня настигла жестокая головная боль, быстро распределившаяся по дюжине точек на моём черепе. Создалось впечатление, будто в этих точках честолюбивые группы крошечных мигренных гномов принялись бурить ходы, чтобы проникнуть к центру моего мозга, встретиться там и устроить экстатическое празднество боли. Но когда гномы наконец сошлись в центре черепа, там начался не мирный праздник, а некое подобие войны. Казалось, в извилинах моего мозга взрывают заряды и поджигают нервные окончания. А гумдудели панически флейтили в высочайших тонах. Я как раз установил, что тупым ножом для разрезания писем невозможно вскрыть себе вены, как вдруг боль мгновенно исчезла. Зверская область низкого давления, похоже, сменилась высоким давлением. Гумдудели тоже взяли облегчённые ноты. Значит, всего лишь самая обыкновенная эйдернорнская погодная мигрень? То есть то, что здесь понимают под «обыкновенной»?

Сосуществовать с непредсказуемым грозовым облаком чудовищных размеров над головой — всё равно что делить дом с террористом-самоубийцей. В любую минуту что-нибудь может взорваться. Бояться тут бесполезно, вынести такое можно лишь с фатализмом. Возможно, поэтому эйдернорнцы так невозмутимо относятся к смерти.

Сегодня почти весь день просидел в деревянном ящике без окон, куда нагнетали высококонцентрированный эвкалиптовый пар. Что бы я ни ел после этого преждевременного пребывания в гробу, всё отдавало леденцами от кашля. Родное флейтенье гумдуделей дома снова подняло мне настроение.

Сегодня посетил знаменитую овечью ферму к юго-западу от Эйдергарда. Там из овечьего молока получают пресловутый эйдернорнский сыр из дамбовых овец «Эйдеркаас». Принципиально нестриженые овцы производили впечатление ещё более стойких к непогоде, чем прочие островные животные. Я позавидовал их неприхотливости. Даже их сыр, который можно было пробовать крошечными порциями, чрезвычайно живуч. Вероятно, мне понадобится месяц, чтобы переварить этот кусочек кааса размером с горошину. На вкус он был как пересоленный кровельный картон и теперь засел где-то в моём теле, словно пуля, медленно, но неумолимо движущаяся к