Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

— Что вы хотите сказать? — ошеломлённо спросил я. Я постучал по ноздрям. — У меня был аллергический приступ, и…

— Аллергии тут ни при чём. Это вопрос пятого измерения.

— Простите?

— Может, это и звучит как шутка. Среди кракенфикеров говорят, что на Эйдернорне существует пять измерений: три измерения пространства, четвёртое измерение времени — и пятое измерение кракенфика. И это не шутка. В по-настоящему хорошей игре можно внезапно очутиться в другом мире, где действуют совершенно чуждые законы природы. Это не миф: с лучшими игроками такое случается снова и снова. Я сам это пережил, но всего дважды.

Он ещё крепче стиснул мою руку. «Впредь внимательнее следите за Крааком! Вот увидите, что я имею в виду: порой он летит так, что это просто невозможно согласовать с законами тяготения. После удара его иногда находят в местах, куда он никак не мог попасть. Будто в ход игры вмешивается незримая сверхъестественная сила». Де Бонг был возбуждён и говорил быстрее обычного, но голос по-прежнему понижал почти до шёпота. «Я знаю, это звучит весьма эзотерично, почти безумно. Не случись только что того, что случилось, я бы тоже не стал так рисковать, доверяя вам это. Но это факт! Верите мне или нет — ваше дело! Даже время во время партии в кракенфик идёт не так, как обычно. То быстрее, то медленнее. Думаешь, что играл час, а прошло полдня. Или наоборот. Всё это вам ещё предстоит пережить».

Де Бонг на всякий случай огляделся, словно опасался нежелательных слушателей. «Знаменитый кракенфикер Сале Зальцнуссен на последнем эйдернорнском профессиональном турнире пользовался ста восемьюдесятью двумя разными клёперами — знаете об этом? Чтобы перевозить их по игровому полю во время партии, ему требовалось тринадцать береговых гномов. Он может себе это позволить, потому что баснословно богат: на его подводном участке обнаружили огромное месторождение падпарадшамидий. Ну и что — выиграл Зальцнуссен турнир? Нет, не выиграл. Он занял всего лишь восемнадцатое место, хотя у него не только лучшее снаряжение, но и сам он превосходный, отлично натренированный игрок. Победил Гусафф ван Штрандтенбург — известный всему острову бездельник, который живёт в домике на дереве у Овсяного пляжа и перебивается с хлеба на воду. Играл он самодельным клёпером, вырезанным из лопасти выброшенного на берег весла. На каждом турнире он с огромным отрывом обыгрывает Зальцнуссена, хотя никогда не тренируется. Стало быть, кракенфик — это не вопрос снаряжения. И — вообще-то именно мне не следовало бы говорить это вслух — не вопрос тренировок. Нет. Успех в кракенфике во многом зависит от того, насколько хорошо вы поладили с пятым измерением Эйдернорна. Понимаете?»

Я покачал головой. «Нет», — искренне сказал я.

Де Бонг рассмеялся, подмигнул мне и повернулся к остальным. Мои давно лелеемые подозрения, что он и сам порой употребляет слишком много грибов собственной селекции, только что вновь несколько укрепились.

Де Бонг подозвал всех нас и официально объявил партию законченной — и не только из-за моего гукенприена. Ветер, сказал он, заметно усилился, а взметённый дюнный песок делает дальнейшую игру невозможной. Никто не стал с этим спорить. Два Наттиффтоффа по-спортивному пожали мне руку и серьёзными кивками выразили своё уважение. Затем мы разошлись, а я отправился обратно в отель.

Войдя в номер, я ещё раз заглянул в террариум с двумя гумдуделями: их пение звучало необычно многоголосо и диссонансно. К величайшему своему изумлению, я заметил, что гумдуделей там уже не два, а пять.

Восьмое письмо

Дорогой Хахмед,

слыхал ли ты когда-нибудь о живых существах, которые всего через несколько дней после спаривания производят на свет детёнышей? По крайней мере одну одну породу, способную на это, я знаю со вчерашнего дня: она называется гумдудели.

Иначе ведь невозможно объяснить чудесное размножение гумдуделей в моём террариуме — за ночь из двух особей стало пять. И именно в Хамулимепп! Чудо? Чепуха. Единственное иное объяснение состояло бы в том, что кто-то подсадил туда дополнительных животных. Но мои расспросы пажа Квиквигга позволяют это исключить. Простая причина размножения, скорее, в том, что я, сам того не ведая, свёл самца гумдуделя с самкой гумдуделя, не задумавшись о романтических и биологических последствиях такого сводничества. Последствия эти, очевидно, состояли в том, что ещё в ту же ночь они зачали трёх отпрысков — и выносили их в рекордный срок. Неудивительно, что они так громко йодлили! Гумдудели настолько похожи друг на друга, что мне даже в голову не пришло, будто они могут быть разного пола. Если моё дилетантское предположение верно, то в своём гостиничном номере я не только устроил брак, но и основал целое семейство.

Ты, быть может, поймёшь, что теперь я ощущаю известную моральную ответственность и хочу стать для этих детёнышей чем-то вроде крёстного, хотя разбираюсь в гумдуделях не больше, чем пляжебег в полётах. Да и млекопитающие ли они вообще? Во всяком случае, я не могу обнаружить ни яичной скорлупы, ни чего-либо подобного, так что пока исхожу из этого. Я пока не знаю даже, который из гумдуделей мать, а который отец. Равно как и кто из малышей самка, а кто самец. Чтобы внести хоть какой-то порядок в этот хаос, я окрестил маленьких Младогумом, Младодуром и Младодудом. Родителей я называю Папагумом и Мамадуделью. Но стоит мне лишь отвернуться — и я уже не знаю, кто из детей какое носит имя и кто тут мать, а кто отец! Это значительно труднее, чем с тройняшками де Бонг, которых я без труда различаю по одежде и чертам характера. Будь они голыми, как гумдудели, это, впрочем, тоже стало бы проблемой. Всё же малыши пока меньше родителей, так что детей я хотя бы могу отличить от родителей. И голоса у маленьких гораздо выше. Их душераздирающие певческие номера звучат как смесь котят и цыплят, поэтому я называю это мяупсеньем. Мяупсенье — это акустическая милота в самом крайнем её виде. Услышишь его — и таешь, словно масло на солнце.

Я не был готов к тому, что гумдудель вообще может быть милым. Я ведь не могу представить