Испытание воли - Владимир Александрович Сухинин

— Думаю, мы скоро узнаем, что это за оружие, — ответил Рудольф. — Что думаешь делать с пленным?

— Как что, озарить и отправить его к графу Мольту. Как только дороги станут проезжими, мы отправимся к нему с посольством. Пусть посмотрит на окружающий мир. А то выглядит как полный дурень. Представляете, он принял нас за священников.

Все сидящие за столом стали улыбаться.

— Согласен, — кивнул озаряющий Рудольф. — Когда проведем озарение?

— Как подлечим. Его воля сломлена, и он готов к сотрудничеству, так же, как и сам Антей Алуринский. Его папашу озарял я, — рассмеялся Чаг, — вот была умора, он так трясся, что чуть в штаны не наложил.

— А этого иномирца отпускать после озарения нельзя, глупый, несмышленый. Пропадет, — продолжил Рудольф. — Надо его в охрану пристроить. Раз он охранял там у себя правителя, то и тут пригодится. Определи его к наемникам, к десятнику Аргенту, мечнику.

Чаг, допивая взвар, согласно ответил:

— Непременно.

Егорова даже не пытали толком, просто немного прижгли, и он сдался. Говорил все, что знал, говорил не переставая, и писарь едва успевал за ним записывать. Утром пришел Чаг, оглядел пленного в черных подпалинах, послушал его стоны и приказал исцелить, одеть и накормить, затем вышел.

Бледного, сильно напуганного Егорова на дрожащих ногах стражи привели через два часа. На нем была его высушенная одежда и сапоги. Не было кольчуги и меча. Чаг сидел за столом, читал допросный лист и молчал, не обращая внимания на вошедших.

Егоров затравленно оглядел убранство кабинета: простой стол, бумаги на столе, худой человек в красной мантии внимательно читал исписанный лист. На столе горел магический светильник, такой же, какой Егоров видел в замке Загнибеды. Голые каменные стены из грубо обработанного камня. Из маленького полуприкрытого окна тянуло сквозняком, и Егоров поежился.

Увидев вчерашнего попутчика, человек, сидящий за столом, взмахом руки отпустил охрану. Посмотрел на Егорова и, улыбаясь, произнес:

— Я озаряющий Чаг. — И, тихо смеясь, спросил: — Ну что, Павел-иномирец, ты продолжаешь считать нас священниками?

— Нет, — облизав пересохшие губы, ответил Егоров. — Я понял, вы служители Рассвета.

— Правильно понял, и тебе повезло не сдохнуть на дороге. Поверь мне, до утра ты вряд ли дожил бы или остался свободным. На этой дороге часто бродят разбойничьи банды. Тебя бы просто убили и ограбили. А скорее всего, ограбили бы и продали в рабство. А так ты в безопасности. Что тебя немного пытали, так это для твоей же пользы, чем правдивее ты будешь говорить, тем живее будешь. Мы тебя исцелили, и скоро ты тоже станешь служителем Рассвета. К сожалению, магических дарований у тебя нет, потому ты станешь рыцарем Рассвета. Гордись этим званием, ты станешь непобедимым воином и членом семьи. Я не спрашиваю тебя, хочешь ты этого или нет, это твоя судьба и великая честь.

Егоров подавленно молчал и смотрел себе под ноги.

— Я только хочу тебя спросить об Антее Алуринском. Что ты скажешь — по-твоему, он похож на рассветного?

— А как я пойму, что он рассветный? — спросил, поднимая голову, Егоров. — Он что, должен светиться?

— Светиться? — рассмеялся Чаг. — Нет, он должен быть суровым и жестким к людям. Он как рассветный должен считать себя выше человека. Любого простого человека имею в виду.

— Не заметил особо, но он высокомерная сволочь и безжалостная скотина, хотя вот отпустил меня, а мог бы убить.

— Ты про собачку, которую разорвало? — спросил Чаг.

— Да, она тоже из нашего мира, и он ее, как говорят, любил.

— Но не убил же, — удовлетворенно произнес Чаг. — Сейчас иди, тебя отведут в подвал. — От его слов Егоров вздрогнул и испуганно посмотрел на Чага. — Тебя не будут больше пытать, завтра мы проведем озарение, и ты станешь одним из нас. Не бойся, — совсем другим тоном, с нотками искреннего тепла произнес озаряющий. — Охрана! — крикнул Чаг. В дверь вошли два стражника. — Отведите кандидата в озаренные в камеру, обращайтесь хорошо, кормите его.

— Идем. — Смуглый худощавый воин положил руку на плечо Егорову, и тот повиновался, сложил руки за спину, понуро вышел.

На следующий день Егорова заставили выпить сладковатую, немного хмельную жидкость. Павел безропотно выпил и почувствовал, как начинает пьянеть. В голове все смешалось, в глазах начало двоиться.

Из камеры его вывели под руки, на заплетающихся ногах, и повели прочь. Сколько он шел, Егоров не мог вспомнить. Он видел все как размазанную картину, словно по только что исписанному красками холсту провели кистью. Его подвели к колонне, и перед ним появились две красные фигуры.

К этому времени Егоров уже ничего не понимал. Он потерял связь с реальностью, и когда ему приказали открыть рот, не мог этого сделать. Чья-то рука насильно открыла рот, и перед его лицом появилось нечеткое изображение двух, как ему показалось, звериных морд, из пастей которых полезли черви. Егоров хотел отвернуться, но сильные руки удержали его. А крик «Не вороти морду!» заставил его застыть. Что-то проскользнуло к нему внутрь, скользкое и отвратительно теплое. Затем он потерял сознание.

Очнулся Егоров на кровати в темной комнате, рядом еще спали и громко храпели люди. Его мучили позывы справить нужду, и он осторожно поднялся, шлепая босыми ногами по холодному полу, пошел на свет, который пробивался сквозь узкую щель двери. Открыл ее и выглянул: на скамье сидел усатый воин и дремал. Услышав тихий скрип отпираемой двери, он повернул в сторону Егорова голову, безразлично посмотрел на него и спросил:

— Кудыть, мать твою?

— Нужду справить, — дрожа ответил Егор.

— А, это… Иди прямо… Там дверь в сени. Через них выйдешь во двор. Нужник за стойлом, — и снова закрыл глаза.

Егоров глянул на ноги: он был босой.

— У меня нет сапог, — тихо проговорил он. Воин, не открывая глаз, буркнул:

— У лежанки стоят, иди уже, не маячь.

Егоров вернулся, нащупал сапоги у своей кровати и обмотанные вокруг голенищ портянки. Обулся и вышел в коридор, прошел мимо дремавшего воина и вышел на двор.

Неожиданно для него осень сменилась зимой. Во дворе лежал снег, падали, кружась, снежинки. Было светло по-зимнему и чисто. Морозец щипал нос и щеки. Егоров огляделся, увидел стойла