Империя Лотоса - Таша Сури

Голова у нее гудела. Она думала о наблюдателях в своих вуалях.

— Спасибо, — ответила она. — Без вас я бы не выжила.

Человек по имени Дживан вывел ее из леса, через заросли под бледным восходящим солнцем. Он повернулся к ней.

— Куда ты пойдешь?

Ей нужно было найти кого-то.

Она была сосудом знаний. Ей нужен был кто-то, кто смог бы нести их дальше. Кто-то, кто мог видеть далеко; кто-то, кто обладал силой быть услышанным.

В вихре знаний внутри нее лежал образ: озеро. Святое место, где учили людей слушать голоса из мира за пределами смертного. Именно там когда-то давно искательница узнала, как положить конец Эпохе Цветов и убить якшу. Искательница вернется туда снова.

Она повернулась к стоявшим на расстоянии наблюдателям. Грязная дорога, ведущая к ним, сияла, как река: извиваясь и маня. Она указала на них рукой. Во рту у нее был привкус ила, гладкого камня. Привкус украденных знаний.

— В Алор, — сказала она.

ПРИЯ

Прия медленно шла к махалу, стараясь не обращать внимания на ужас, который пробирал её до костей. Она не знала, что её ждёт.

Якша не пошли с ней. Они просто позволили ей уйти, позволили ей спотыкаться в холодном, свежем воздухе за пределами Хираны. Но она чувствовала их, словно они были с ней. Они были в ее ушах, в ее бьющемся сердце, в ее крови.

В конце концов, зелень была внутри нее. А они были внутри зелени.

Когда-то она чувствовала Ахиранию как часть себя — всю ее зелень, растягивающуюся, мощную часть ее. Теперь она чувствовала, что она и есть Ахирания: настолько запутавшаяся, что когда она дышала, деревья колыхались, а почва сдвигалась, двигаясь вместе с ней.

Она чувствовала и махал, сквозь зелень, поглотившую его. Его некогда красивый песчаник был расколот. Лишайник и ползучие лозы проникли в камень; цветы, растущие из них, пульсировали, сияли, дышали вместе с ней. Она чувствовала их всех — как будто могла сжать кулак и раздавить махал целиком.

Могла ли она? Конечно, нет. Конечно.

Но Мани Ара сделал из нее новое существо. Она не знала пределов своей новой силы.

Она вошла в махал, прошла по когда-то знакомым коридорам. Колонны — когда-то высеченные из песчаника, высокие и размашистые — были сломаны. Без их поддержки крыша должна была обрушиться, но камень был заменен живыми деревьями, стволы которых поднимались из разорванного пола, ветви обхватывали крышу, а листья падали, как занавески.

— Я могу удержать потолок, — подумала она хладнокровно, — или разрушить его. Одним движением пальцев.

Голос в ее голове не был похож на ее собственный.

Она заставила себя думать нормально: думать как человек, с практичным, глубоким состраданием, которое, как она знала, тоже было человеческим.

— Люди не могут так жить, — подумала Прия. И тут ее осенило.

Люди не могут так жить, но якши могут.

Я могу.

Независимо от того, могли ли люди жить здесь, они, безусловно, прилагали все усилия. Комнаты, выходящие в коридоры, были превращены в импровизированные спальни и молельни, и людей было гораздо больше, чем должно было быть.

Ей потребовалось немало времени, чтобы заметить бусы из священного дерева на запястьях и шеях. Флаконы с бессмертной водой, оторванные от источника, висели на поясах. Поклонники. Их было так много,

и многие из них вооружены.

Сначала никто не заметил ее. Вероятно, она не отличалась от прогнивших тел. Затем она увидела пожилую женщину, шагающую по коридору, и почувствовала, как от узнавания перехватило дыхание.

Критика, лидер хранителей масок, тоже ее заметила. Лицо Критики напряглось, словно ее застали врасплох шок и страх, не давая ни одному из них взять верх, и ее выражение стало гримасой.

— Старейшина Прия, — прохрипела она. — Это… это ты?

Прия кивнула, не произнося ни слова. Ее легкие были пусты, рот не слушался ее.

Критика низко поклонилась. Когда она поднялась, ее глаза блестели от слез, а выражение лица было решительным.

— Якши вернули тебя нам, — сказала она дрожащим голосом. — Я так рада, старейшина.

Забавно. Прия никогда не думала, что Критика особенно ее любит. Но сейчас Критика смотрела на нее с надеждой, с нетерпением, и Прия... Прия должна была сказать что-то глубокое, не так ли? Она напрягла мозг.

— Я очень голодна, — сказала Прия, и ее голос дрогнул.

Биллу накормил ее.

Критикa отвела ее на кухню. Вела, как будто Прия уже не знала, где находится кухня, хотя раньше бывала там по нескольку раз в день.

Во дворе, у печей и вечно кипящего чайника — этот чайник, скорее всего, переживет всех их — Прия стояла, ела и выпила почти целый кувшин воды. Она ела как дикое животное, голодное животное, потому что ее тело было голодным и ей не хватало сил это скрыть.

Домочадцы собрались вокруг нее: Биллу, который управлял кухней; Халида и служанки, которые стали хозяевами дома после обретения Ахираней независимости; бывшие имперские гвардейцы — но без Дживана; и, наконец, Ганам и другие хранители масок, которые толпились вокруг Критики, как дети. Она узнала их всех.

И поняла, что все они смотрят на нее с любопытством и настороженностью, словно она сокол в клетке или змея, пойманная на палку, красивая, но готовая к атаке, если ее спровоцировать. — Где ты была? — наконец выпалил один из хранителей масок. Это разрядило напряжение.

Сразу же одна из прачек добавила: — Ты так похудела, Прия. Ты все это время была с армией императрицы? Ты вернулась сюда одна?

— Вы не слышали? — ошеломленно спросила Прия. Она смотрела с лица на лицо. — Никто из вас не слышал?

— Что слышали?

— Наши границы закрыты, — сухо сказал Ганам. — Любой, кто попытается выйти или войти, умрет. Мы знаем, что произошло в Ахиранье. Больше ничего.

Еда стала вызывать у нее тошноту. Они не знали.

Якша даже не упомянул об этом напрямую. Это Прия сказала им, что вырезала собственное сердце. Теперь она вспомнила это в отвратительных вспышках: Малини и доверие в ее черных глазах; то, как они выглядели, когда это доверие разбилось, как жестоко перерезанная нить.

— Я ударила императрицу, — сказала Прия, более спокойно, чем она считала себя способной.

Наступила ошеломлённая тишина.

— Она… она ещё жива, старейшина? — наконец спросила Критика.

— Да, — ответила Прия. Но за этим последовал кулак ужаса, который сжал её сердце, лёгкие, заставляя её дышать мелко.

Как она могла знать, жива Малини или мертва? Она не могла знать. Она знала, как могут гноиться раны,