Любовь с шипами - Дэни Маниэро

Ты забыла своё место, — прошипел он, но его губы уже искали её шею, словно пытаясь заглушить правду в поцелуе.

Нет, — Лола откинула голову, позволяя ему кусать ключицу, — ты забыл своё.

Эдрик нашёл её в оранжерее, где воздух был густ от аромата ночных орхидей. Лола, стоя на коленях, пересаживала чертополох в горшок с гербом Алирии.

Садоводство? — Он засмеялся, срывая с её плеча шёлковую накидку. — Новое хобби?

— Искусство выращивать шипы, — поправила она, не оборачиваясь. Его руки обвили её талию, кинжал упёрся в живот.

— Учи меня, — он лизнул её ухо, — как превращать врагов в поклонников.

Лола повернулась, прижимая окровавленный палец (уколотый шипом) к его губам:

— Заставь их жаждать боли, которую ты даришь.

Их поцелуй стал дуэлью — она вела, он следовал, пока они не рухнули на ковёр из лепестков.

Ты пахнешь им, — прошипел он, касаясь языком следа от укуса на её шее — метки Кассиана.

Его трусостью.

— А ТЫ

— пеплом, — ответила Лола.

Когда он вошёл в неё, она шептала на ухо цитаты из трактатов о власти, а он стонал, как будто каждое слово было лаской

Алирия наблюдала за ними через потайное окно. Её ногти впились в подоконник, оставляя борозды в камне.

— Кукловод стала марионеткой, — прошипела она, разбивая флакон с ядом о стену.

Фиалковая жидкость растеклась, рисуя профиль Лолы.

Внизу, в саду, Эдрик смеялся, ловя губами виноградину с груди Лолы.

Ночью Лола пришла к Кассиану, неся фолиант законов с пометками на полях. Он сидел у камина, разглядывая меч отца — тот самый, что убил его мать.

Долг — это не цепь, она села на подлокотник кресла, позволив платью соскользнуть с плеча. — Это выбор.

Он потянул её на колени, книга упала в огонь. Пламя пожирало слова «честь» и «подчинение», пока они целовались — медленно, вдумчиво, как будто каждый прикосновение было аргументом.

Я мог бы казнить тебя за это, — он расстегнул её корсет, губы скользили по линии груди.

Но казнишь себя вместо, — она отвела его руку к своему сердцу, заставив почувствовать бешеный ритм.

Разденься, — приказал он. — Хочу видеть тебя обнаженной. Во всех смыслах.

Я не боюсь обнажать перед тобой ни тело, ни душу, — отошла и встала перед ним Лола, медленно снимая с себя платье.

Кассиан молча подошёл, снял перчатку и провёл голой ладонью по её спине. Шрамы вздрогнули под его прикосновением, будто оживая.

— Этот, — он нажал на след от плети, — ты получила за гордость. А этот... - палец скользнул к ожогу у талии, — за молчание

Лола закусила губу. Его касания были не пыткой — исповедью.

— Теперь твоя очередь, — она повернулась, заставляя его встретиться взглядом. — Покажи свои шрамы

Кассиан замер. Потом рассмеялся, но звук был нервным.

О, это святое! — Он рванул рубашку, обнажив грудь. Шрамы пересекали тело, как дороги на карте безумия. — Видишь? Это — за то, что посмел накормить голодного. А это... - он ткнул в рубец над сердцем, — …. за то, что заплакал на казни матери.

Лола подняла руку. Её пальцы дрогнули в сантиметре от его кожи.

— Можно?

Кассиан кивнул, сжав зубы. Её прикосновение было легче паутины, но он вздрогнул, будто его хлестнули.

Ты носишь их как доспехи, — прошептала она, следуя за линиями шрамов. — Но под ними..

Он схватил её запястье, дыхание спёрло в груди:

Заканчивай.

под ними бьётся сердце. Не чудовища. Мальчика, которого забыли любить.

Кассиан взревел, рванув Лолу к себе. Его поцелуй был ураганом — зубы, язык, ярость. Он прижал её к холодной стене, руки скользили по бёдрам, срывая последние предметы одежды.

Ты хочешь спасти нас? — Он впился губами в её грудь, оставляя синяк-печать. — Мы нет святые, мы — грех, ставший плотью!

Он разложил её тело на столе, как карту, изучая каждую деталь.

Ты дрожишь, — заметил он, проводя языком по внутренней стороне бедра. От нетерпения, — она вцепилась в его волосы.

Когда он вошёл в неё, это не было насилием — капитуляцией. Его ритм был размеренным, но глубоким, каждый толчок — попытка зарыться в тепло, чтобы сбежать от собственного холода

Эдрик ворвался на рассвете, застав их спящими в груде меховых покрывал. Следы зубов на спине Кассиана, синяки на бёдрах Лолы всё кричало о страсти, выходящей за рамки их договора.

— Мы не договаривались о семейных ужинах, — бросил он кинжал в стену над их головами.

Лола потянулась, намеренно демонстрируя следы его собственных укусов на шее

— Ревнуешь?

Он схватил её, прижав к холодному витражу. Святой Миртоний, пронзающий дракона, давил спиной ей на рёбра.

Ты моя, — он впился зубами в уже заживающий шрам.

Нет, — она перевернула его, оказавшись сверху. — Вы оба — мои.

Лола выла, царапая стол, пока Эдрик сзади впивался зубами в её плечо, смешивая боль с наслаждением.

Они менялись местами, как в извращённом танце: Кассиан, теряющий контроль в её обьятиях;

Эдрик, доказывающий яростью, что он больше, чем шут; Лола, принимающая их обоих, превращая боль во власть.

— Кто я? — она задыхалась, когда Эдрик вошёл в неё сзади, а Кассиан прижимал её губы к своему шраму.

Смерть, — прошипел Кассиан.

Искупление, — выдохнул Эдрик.

Нет, — она заставила их замереть, сжав мышцами. — Зеркало.

Алирия устроила пир в тот же вечер. Лола вошла в платье цвета заката, сотканное из перьев феникса. Кассиан и Эдрик, сидевшие по разные стороны стола, встали одновременно.

— Какая трогательная преданность, — принцесса улыбнулась, ломая веточку винограда.

Надеюсь, они делят тебя поровну?

Лола подняла бокал, позволяя вину стечь по пальцам на каменный пол: — Мы делим власть. А не наоборот.

Братья обменялись взглядом — впервые без ненависти. Эдрик поднял свой кубок в тост.

Кассиан кивнул. Алирия раздавила виноградину в кулаке, сок смешался с ядом на её перстне.

Глава 11 Крах королевы тьмы

Король Артжении умирал, и его апартаменты превратились в склеп, наполненный запахом тления и лжи.

Ладан, курящийся в золотых курильницах, не мог перебить сладковато-гнилостный дух, поднимавшийся от его тела. Парчовые занавески, некогда алые, поблекли, будто впитали в себя предсмертную испарину. Врачи шептались за дверью, их голоса сливались в жужжащий рой, словно они боялись признать: их наука бессильна перед чёрной желчью, точившей монарха изнутри.

Лола стояла у изножья кровати, втиснувшись в тень. Её пальцы бессознательно сжимали складки платья — того самого, чёрного с золотом, что сшила для неё Алирия. «Ты будешь моим траурным украшением», — сказала тогда принцесса, вкалывая в