Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

он синий, с изящными фиолетовыми точками, в тон моим новым чешуйкам. Разве в путешествиях не всегда так? Покупаешь экзотические предметы одежды, которые дома ни за что бы не надел, — а потом они всю жизнь лежат в шкафу неношеными и напоминают тебе о дождливом летнем отдыхе в Хутценских горах.

Вечером я ещё нарисовал автопортрет: я в лихой эйдернорнской шерстяной шапке и с трубкой из морской пены, хотя сам не курю.

Сегодня погода и преступный климат низкого давления действуют на моё самочувствие совершенно противоположно тому, как позавчера. Сильнейшая головная боль, одни болезненные мысли. Насколько здешнее высокое давление меня стимулирует, настолько жестоко низкое тащит меня в подвал. Почему, глядя на своё окно, я думаю о том, чтобы выпрыгнуть? Почему, глядя на потолочную балку, — о том, чтобы на ней повеситься? В эту минуту мне совсем не прочь вышвырнуть гумдуделей вместе с их стеклянными ящиками из окна, поджечь отель, а потом выпить ртуть из своего градусника. И почему я этого не делаю? Потому что гумдудели так прекрасно поют! Они поют так светло и прекрасно, словно должны бороться со злыми мыслями в моей голове.

Надо бы с похвалой упомянуть моего гостиничного пажа Квиквигга. «Мой гостиничный паж» — боже мой, до чего же это звучит снисходительно и колониально! Будто он моя собственность или личный раб. Но на деле он словно честолюбиво стремится оказывать мне услуги. Стоит мне войти в отель, как он уже увязывается за мной и, оживлённо жестикулируя, рассказывает бесконечные истории об Эйдернорне и море, к сожалению на диалекте береговых гномов, так что я понимаю лишь каждое третье слово, отчего его россказни порой приобретают сюрреалистический оттенок.

В моё отсутствие он самоотверженно заботится о гумдуделях — в которых разбирается куда лучше меня — и приносит мне еду из окрестных ресторанов, если я хочу поесть у себя в номере.

Всё утро провёл в цинковой ванне, наполненной горячей кашей из пляжного овса, пропитанной ментолом. После этого несколько часов вёл себя так, словно залпом выпил пять кофейников кофе. Вернувшись в гостиничный номер, я обрушил на гумдуделей поток речей, а затем ещё несколько часов беседовал сам с собой, пока наконец не снизилась частота пульса. Да разве это может быть полезно для здоровья!

Но и после этого я всё ещё был полон сил. Должно быть, всему виной активные вещества пляжного овса, проникшие в мою кожу после маринования всего тела. Я дал выход этой энергии, хладнокровно унизив в партии в кракенфик двух профессиональных игроков разгромной победой, хотя мне то и дело мешали двигательные подёргивания. Затем умял в «Горячем железе» четыре крабовые вафли с омаровым майонезом.

Сегодня утром два часа гимнастики с носовыми платками в САФЮАТ. Что-то вроде сидячего танцевального занятия для пожилых, где под стук метронома мы должны были ритмично сморкаться по резким командам медсестры, начисто лишённой чувства юмора. Из соседнего помещения доносились странно ноющие хоралы, и я горячо надеялся, что это тоже всего лишь безобидные дыхательные упражнения. Но звучали они как ритуальные песнопения секты конца света перед коллективным самоубийством.

Снова спонтанная покупка. На этот раз — вручную вышитый фартук кракенфикера с осьминожьими мотивами из лавки в Косом Ряду. Господи, я просто не смог удержаться! Эти двойные фартуки весьма эффективно защищают от песка в дюнах, в их карманах можно переносить нескольких краакенов и бутылку воды — это практично. И, будем честны, с их фольклорной вышивкой они довольно к лицу. Боханн отпустил несколько шутливых замечаний насчёт моей модной блажи. А ведь у него самого целый шкаф таких фартуков, и почти каждый день он носит другой, тщеславный тритон!

В островной газете я прочёл удручающую статью о регулярном исчезновении береговых гномов. Случается, что отдельные представители этой выносливой формы жизни загадочным образом «исчезают», словно проваливаются сквозь землю или растворяются в воздухе. Особенно часто — когда они в одиночку бродят вдоль берега. Вскользь это явление связали с другим: бесследным исчезновением островных овец и прочих животных во время гроз, которое вот уже столетиями тревожит жителей острова. Но поразило меня в этой статье ещё и то, что прочёл я её не в качестве главного материала, а в рубрике «Разное». Похоже, эйдернорнцы ценят своих самоотверженных береговых гномов ничуть не выше, чем островных овец.

Сегодня задумчиво разглядывал стопку исписанных страниц и заметок. И тут меня осенил МИФОГЕБЛЬ, который, если последовательно воплотить его в жизнь, мог бы произвести революцию во всём замонийском почтовом деле! Теперь подумываю запатентовать эту блистательную идею.

К этой цепочке мыслей меня подтолкнула и нынешняя нехватка писчей бумаги. Бумага — драгоценное благо, и никогда не следует тратить её попусту. Нужен ли непременно целый лист, если хочешь послать лишь короткое сообщение? Размер листа вполне мог бы соответствовать длине сообщения. Например: вы благополучно прибыли к месту отдыха и хотите сообщить своим близким только это. Разве что добавить краткую информацию о погоде — и ничего более. Никакого разглагольствования о самочувствии, никаких философских отступлений. В таком случае вполне достаточно было бы следующего текста:

«Благополучно прибыл на Эйдернорн. Льёт как из ведра. Твой Хильдегунст».

И зачем вкладывать столь краткий текст, который может прочесть кто угодно, в дорогой и тяжёлый конверт? Почему бы не написать такое короткое сообщение просто на маленьком листке, к которому нужно лишь приклеить почтовую марку? Я представляю это примерно так:

На обороте этого короткого письма можно продолжить писать, если сведения всё-таки окажутся несколько пространнее. Или что-нибудь нарисовать.

Однако не следует отправлять таким способом интимные признания, скабрёзную любовную лирику или достойные патента идеи — вроде этой.

Я буду называть эти сокращённые сообщения МИФОКУБРИ, пока не придумаю для них названия получше: МИФОрезовы КУцые БРИфы.

МИФОрезов КУцый БРИф

Когда сегодня, после изнурительных процедур в САФЮАТ, я вернулся в гостиницу, в холле меня встретил взволнованный Квиквигг. В потоке слов, из которых я опять понимал лишь каждое третье, он проводил меня в номер, где с гордостью предъявил истинную причину своего волнения.

Едва