Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

Десятое письмо

Дорогой Хахмед!

В тот день, о котором я здесь рассказываю, я встал ещё раньше обычного, чтобы выполнить свою маячную норму. Это не значит, что я хотел что-либо форсировать: каждому маяку следовало уделить заслуженное внимание. Но моё любопытство возросло во много раз. Всю ночь я беспокойно ворочался, и мне снилось, будто я попеременно был то гумдуделем, то смотрителем маяка, то говорящей ракушкой, то даже самим маяком. Поэтому ранним утром я продолжил свой маршрут по Северным утёсам: велел кучеру высадить меня там, где прежде закончил осмотр, чуть дальше Ржавой Трубы. Я хочу проходить пути между маяками пешком, чтобы приближаться к ним как можно бережнее.

ФАРОЛОГИЧЕСКИЙ ПРОТОКОЛ №2

Когда я увидел следующий маяк на маршруте по Северным утёсам, обозначенный на моей маячной карте названием «Руинарий», у меня возникло подозрение, что на сей раз передо мной никак не может быть целое здание, а лишь остатки некогда исправного маяка. Он всё ещё стоял, но части наружной стены были выбиты и разбросаны вокруг по дюнному песку — это я увидел ещё издали. Всё остальное заросло мхом, лишайниками и плющом — это я разглядел вблизи. В кладке зияют глубокие трещины, из которых буйно лезут грибы, пучки травы и чертополох. Нет, это уже не исправное функциональное сооружение, а руина. Вот, значит, почему «Руинарий», всё ясно. Я люблю руины, я романтик с ярко выраженной склонностью к мрачному. Наблюдать, как зуб времени совершает своё разрушительное дело, для меня обладает известной притягательностью.

Этот маяк, очевидно, построили несколько веков назад. Классика эйдернорнской маячной архитектуры, это я понял с первого взгляда. Несколько веков от роду, а с какого-то момента предоставлен самому себе и стихиям. Тут и там, по-видимому, предпринимались попытки его спасти. Об этом свидетельствуют остатки деревянных лесов, частично окружающих кладку. Но и они уже сгнили.

Есть ли картина печальнее, чем маяк, ставший бесполезным? По камню расползлись колонии лишайников, мхов и плесневых грибков. Железные накладки и дверные петли безнадёжно проржавели и прямо-таки рассыпались. Деревянная входная дверь почернела от непогоды и источена древоточцем, как губка. Ступени перед дверью покрыты такими толстыми пластами мха, что, ступив на них, вероятно, увязнешь. Ветер и непогода, дождь и град не оставили ни одному камню кладки его первоначальной формы. Всё вымыто дочиста и отшлифовано до округлости. Первоначальный облик уцелевших украшений и водосточных горгулий я мог восстановить лишь силой воображения. Это дракон, змея или просто дождевой червяк? Но хотя теперь они сведены к абстрактным скульптурам, я всё-таки различал демонические хари и морских чудовищ с разверстыми пастями, морских змеев и гигантских мурен, из глоток которых растут сорняки. Повсюду ракушечные орнаменты. Этот реликт далёкой эпохи действовал на меня пленительно-печально. Чего только не пережил этот скелет здания? Войны, вторжения, природные катастрофы? Штормовые приливы, революции, разрушение и восстановление, приход и уход целых династий? По меньшей мере!

Как редко теперь увидишь настоящую руину, мой лучший Хахмед, разве что утром взглянешь в зеркало! Есть ли что-нибудь увлекательнее вида разрушающейся архитектуры, которую отвоёвывает природа? Где ещё увидишь более тонкую игру красок, чем в выветренном камне, сочном мху и сияющей на солнце ржавчине? Я немного постоял, растроганно вбирая в себя общее впечатление. Потом взял себя в руки, достал альбом и как раз делал набросок руины, когда увидел, как на вершине маяка что-то блеснуло. Всего на миг: блик! Это отражение меня ослепило? Какой-то предмет, сверкающий в солнечном свете? Но наверху не было ни вращающегося флюгера, ни чего-либо подобного. Да и солнца на небе не виднелось: облачный покров был сплошным. Странно! Ведь там был яркий свет, который — Эй! Там! Опять! Я молча уставился на место, где он только что снова вспыхнул, — и тут блеснуло в третий раз! Блик! А вскоре ещё раз: блик! Это и впрямь исходило от руины, совершенно ясно, из обвалившегося окна на вершине маяка. Постой-ка — неужели это могла быть сигнальная лампа маяка? Его маячный огонь, который по какой-то причине всё ещё действовал? Вот это было бы удивительно: зачем поддерживать огонь на вершине руины? Это же смертельно опасно. Эта хрупкая кладка могла в любую минуту рухнуть. Или?

Или? С любопытством, почти благоговейно я ощупал стену. Затем дверь. Наконец даже сорняки. Я не переставал изумляться. Невероятно — да это вовсе не мох на ступенях! А окрашенный цемент. Это не ржавчина на дверных петлях! А искусно наложенная ржаво-красная краска. Тут вообще нет естественного выветривания. Ни настоящего упадка, ни настоящей природы. Сорняки сделаны из раскрашенной проволоки и жести. Грибы — из окрашенной пемзы. Это не мучнистая роса на листьях плюща, а масляная краска на жести. И всё здание вовсе не руина, а произведение искусства. Или, по крайней мере, произведение искусства подделки.

Совершенно ошеломлённый, я изучил небольшую латунную табличку возле двери. На ней выгравировано:

Я был сражён наповал! Клянусь Ормом! Да это вовсе не древняя груда развалин, а практически новостройка. Конечно, это настоящая развалюха — но не подлинная. Искусственная руина, любовно созданная средствами иллюзионистской живописи и прочими художественно-ремесленными умениями. Архитектурная шутка, гениальный обман зрения её создателя. Этот маяк, быть может, возвели всего несколько лет назад, а не несколько веков тому, с твёрдым намерением придать ему вид древней и ветхой постройки. Как художественную идею, философское послание, метафору бренности — откуда мне знать? «Всё, что возникает, достойно погибели», — писал Ойанн Голго ван Фонтевег, несомненно не исключая и зданий. Но при всём том это ещё и вполне исправный маяк. Каждый отдельный камень рукой художника был искусно состарен. Каждое искривление, каждая трещина, каждая иллюзия износа на орнаментах и горгульях тщательно спроектированы на чертёжной доске, а затем скрупулёзно воплощены ремесленниками и каменотёсами. Молотком и зубилом, кистью и палитрой, наждачной бумагой и рубанком. Это идеал руины, совершенная имитация архитектурного распада без его недостатков. В этой развалюхе дождь не просачивается через крышу, и она наверняка превосходно утеплена и отапливается. И снова эйдернорнский маяк сперва обманул меня, затем удивил и, наконец, привёл в изумление. Клянусь Ормом! Отныне я буду относиться к ним с ещё большим почтением. Я был одновременно озадачен и восхищён,