Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

я отворил дверь номера, навстречу мне хлынули разноголосые флейтовые переливы и писк, а первый же взгляд на террариумы подтвердил моё опасение: ситуация с гумдуделями опять резко изменилась. Их число ещё раз ровно удвоилось.

Девятое письмо

Дорогой Хахмед,

наконец-то я снова могу писать тебе подробные письма и рассказывать в них о глубоких и ошеломляющих переживаниях, выпавших мне благодаря маякам и лишь бегло намеченных в заметках. Ты наверняка заинтригован! Я же сгораю от нетерпения: хочется придать моим поразительным открытиям в эйдернорнской фарологии подобающую письменную форму.

Последние недели пронеслись словно в лихорадочном сне! Время было насыщенное событиями, полное волнующих и незабываемых впечатлений. Но с сегодняшнего дня я снова намерен найти необходимое время и досуг, чтобы связно и со всеми важными подробностями изложить тебе события и открытия, мой любознательный друг! Ибо я — неудивительно при такой погоде! — подхватил простуду средней тяжести, которая приговорила меня как минимум к двум-трём дням домашнего ареста. Так что я намерен использовать выигранное время по назначению и наконец снова писать тебе подробные письма. Я обязан этим и самому себе — чтобы привести в порядок кое-что в своём измученном мозгу.

Впредь я не стану докучать тебе подробностями своих лечебных процедур: отныне речь будет прежде всего о маяках. Иными словами: это письмо содержит мой Фарологический протокол номер один.

Я хочу так называть свои сообщения о маяках, чтобы придать им научную серьёзность и установить систематический порядок. Возможно, это письмо — начало цикла маячных эссе или уже первая глава научно-популярной книги об эйдернорнской маячной культуре. Видишь: меня вконец заразил не только насморк, но и фарологическая лихорадка! Я совершенно инфицирован. С чего начать? Лучше всего с того места, где я перестал подробно тебе писать. Итак:

ФАРОЛОГИЧЕСКИЙ ПРОТОКОЛ №1

Полагаю, ты так же мало знаешь о разнообразии и непохожести эйдернорнских маяков, как и я до того, как ступил на остров. Ещё несколько недель назад в фарологическом отношении я был полнейшим невеждой. Да, отныне я делю свою жизнь на время до и после первых осмотров эйдернорнских маяков — на «предфарологическую» и «фарологическую» фазы.

Как ты уже знаешь, ни один эйдернорнский маяк не похож на другой: каждый — самобытное произведение искусства, уникум. Можно предпочитать или отвергать тот либо иной архитектурный стиль, можно считать один строительный приём более действенным или изощрённым, чем другой, но я бы никогда не осмелился отказать в художественной ценности хотя бы одной-единственной из этих башен. Простая или сложная, маньеристская или почти абстрактная, до предела перегруженная орнаментальными деталями или радикально лишённая украшений, безнадёжно романтическая или строго геометрическая, кричаще-пёстрая или монохромная — для всякого вкуса здесь, кажется, найдётся подходящая башня. Сто одиннадцать совершенно различных разновидностей строительного искусства — пока я лишь предполагаю это, поскольку ещё далеко не все их видел. Но после того как я посетил уже несколько и по-настоящему изучил немногие из них, все признаки указывают на чрезвычайное стилевое многообразие. Даже Эйдергардский ночник, который в художественном отношении можно счесть не слишком оригинальным, подкупает своей простой подлинностью.

Маяк может выглядеть как симфония. Или как нежный акварельный этюд. Другой — как могучая бронзовая статуя. Можешь ли ты представить себе, дражайший Хахмед, что башня может выглядеть как гимн? Как стихотворение? Как искусно вырезанный тотемный столб? Как драгоценное украшение? Как волнующий монолог? Как хорошая шутка?

Маяки Эйдернорна, похоже, не только воплощают любой мыслимый художественный стиль — нет, по-своему они представляют даже всю замонийскую культуру. Я имею в виду не только различные архитектурные стили, но и все искусства, все творческие дисциплины: живопись, поэзию, скульптуру, музыку, танец, театр и, сверх того, все науки. Именно так! Есть математический маяк. Геологический. Биологический. Астрономический. Барометрический и геометрический. Я ещё далеко не всё смог проверить сам, но высказывания доктора де Бонга о многообразии архитектурных стилей и мои нынешние изыскания позволяют мне сделать такой вывод.

При этом уже одна из первых башен на моём маршруте, которую не без причины называют «Эйдергардским баумкухеном», с первого взгляда разочаровала меня почти так же горько, как скучный Эйдергардский ночник с тем нелюдимым грубияном внутри. Что ж, баумкухен вовсе не был скучен, но представлял собой бессистемную мешанину примитивной кирпичной готики, пошлого барокко и кондитерского стиля. Всё из арсенала отжившего вкуса.

«Боже мой!» — презрительно подумал я, завидев его. — Так можно печь торты. Но не создавать здания.

Его строители довели любовь к деталям и пышность красочного орнамента до такой крайности, что глазу не за что зацепиться. Гральзундская люфтльмалери, бессмысленные гипсовые аппликации, ненужная позолота — что подобной мишуре делать на маяке? На утилитарном сооружении, которое должно противостоять ветру и непогоде и спасать корабли и жизни от морской беды? Это украшательская башня, перегруженная излишними деталями, где практичность, похоже, стоит на последнем месте. И выглядит она действительно как чрезмерно разросшаяся выпускная работа кондитера.

Но что-то в нём, дражайший Хахмед, всё-таки побудило меня преодолеть первое отвращение и ещё раз присмотреться внимательнее. Я обошёл башню кругом. С морщившимся носом разглядывал игривые орнаменты. Отошёл подальше и немного расслабился. Дал всему этому подействовать на меня. Отступил ещё дальше. Упер кулаки в бока. И вдруг вынужден был ухмыльнуться.

Ибо чем спокойнее мой взгляд скользил по отдельным деталям, тем больше мне приходилось пересматривать первоначальный приговор. Эта любовь к деталям! Это мастерство! Восхитительно! И это неприкрытое желание развлечь зрителя игривостью — что же в нём, собственно, дурного? Да, башня начала мне нравиться. Да ещё как! Просто поначалу я не понял шутки. Теперь я пригляделся внимательнее. Комизм этого сооружения был не невольным, а намеренным. Тот, кто его построил, и вправду обладал мужеством. Нужно иметь весьма крепкие нервы и совершенно плевать на чужие оценки, чтобы решиться поставить в этом скудном пейзаже, под этим свинцово-серым небом, перед этим удручающим морем такую пёструю сахарную пирамиду! Маяк с чувством юмора! Кто бы мог подумать, что такое вообще бывает? И лишь в это мгновение я заметил, что стою по щиколотку в солёной воде! Я так глубоко погрузился в созерцание и так далеко отступил, что не заметил, как оказался в