Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

Я ещё долго крался вокруг иллюзионистского здания и восхищался каждой подробностью. Я чувствовал себя не обманутым и не разыгранным, а одарённым. Если меня и провели, то столь изысканно, что оставалось лишь снять шляпу. Тонкость работы с деталями просто невероятна. Вылеплен каждый, даже самый крошечный плесневый грибок. С величайшей точностью нарисовано каждое пятно ржавчины. Искусно высечена каждая щель в кладке, вручную просверлено каждое отверстие древоточца. Даже земноводные чешуйницы-термиты, которые, кажется, поразили двери и оконные рамы, не настоящие, а отлиты из бронзы.

Невероятно! И опять я смог оторваться от созерцания маяка лишь усилием воли. И на этот раз мне не удалось постучать в искусственно состаренные ворота, чтобы выяснить, есть ли внутри кто-нибудь.

Мне нужно было выполнить норму! Поэтому, сделав несколько набросков, я немедленно отправился в утомительный путь к следующему маяку. Ветер усилился как минимум на один балл, равно как и мой восторг от эйдернорнских маяков.

Следующая моя цель на карте значилась как «Хроношторм». Поэтому меня не слишком удивило, что, несмотря на яростно свистящий ветер, я уже за полкилометра отчётливо слышал его тиканье. Быть может, сам воздушный поток доносил эти звуки — привычное эйдернорнское явление. Овец слышишь раньше, чем увидишь, — было написано на плавниковой скрижали в музее.

Словно слишком большие напольные часы, подумал я, с трудом шагая ближе. Или бомба с часовым механизмом. Но затем тиканье становилось всё многообразнее и различнее, пока наконец не возникла картина целой часовой мастерской с сотнями механических измерителей времени, тикающих вразнобой и наперегонки. Когда я наконец добрался туда, совершенно вымотанный подлым встречным ветром, то увидел, что Хроношторм и впрямь снабжён разными часами, чьи циферблаты украшают шестигранную башню со всех сторон. Все они показывают разное время суток. Даже само здание — измеритель времени: его собственная тень служит гигантской стрелкой чудовищных солнечных часов, шкала которых выгравирована на лавовом грунте перед ним.

Увидев на стольких разных часах, как по-разному поздно в различных часовых поясах Замонии, я получил представление не только об относительности времени, но и, опять же, о собственной бренности. Не хотят ли некоторые эйдернорнские маяки побудить нас не тратить впустую отмеренный нам на земле срок и не упускать день? Этот — безусловно. И разве не всякие часы — маленькое орудие казни, машина смерти, медленно, но верно ведущая нам отсчёт, секунду за секундой? А некоторые из нас носят их как украшение!

На табличке у сложенного из тёмно-красного кирпича Хроношторма я с удивлением прочёл, что он действует исключительно механически и смотрителю достаточно раз в день заводить его, как музыкальную шкатулку. А ещё — что внутри маяка находится чрезвычайно сложный механизм из колёс и пружин, ветвящийся глубоко в земле, словно корни старого дуба.

Вдруг: Плинь! Затем: Плонь! Потом: Клинь! И ещё: Клонь! А затем разверзся механико-акустический ад! Без дальнейшего предупреждения весь маяк пришёл в движение. Он вращался вокруг собственной оси, двери и ставни распахивались и захлопывались, целые этажи крутились в противоположных направлениях. Из клапанов шипел пар, изнутри доносились металлические позвякивания, скрежет и треск. Затем, казалось, сразу несколько будильников сработали одновременно, а вскоре зазвучал перезвон, напомнивший мне старую детскую песенку. Потом я её узнал: это и впрямь была популярная народная песня «Рождённый на Эйдернорне», которую здесь всем детям вбивают в голову ещё в начальной школе:

Море тысячи штормов

Берег сотни маяков

На нём я рождён —

На острове Эйдернорн!

Где крепкие ветры дуют

И пасётся столько овец

На нём я рождён —

На острове Эйдернорн!

Остров весь из песка

А кругом — сплошной пляж.

Его я избрал

На родной Эйдернорн!

Здесь когда-нибудь умру я,

Здесь меня наследуют,

На нём я родился:

На острове Эйдернорн!

Я взглянул вверх: из дверей и окон появлялись железные, латунные и стальные куклы, все похожие на береговых гномов, и рывками отплясывали вдоль этажей, причём некоторые занимались типичными эйдернорнскими ремёслами: удочками ловили железных рыб и осьминогов, чинили проволочные сети и с громким звоном ударяли друг о друга металлическими створками раковин: Дзинь! Дзинь! Дзинь! Тут же сновали несколько механических пляжебегов: они с лязгом хлопали крыльями и каркали голосами, похожими на скрип ржавых дверных петель. Вокруг башни плавал латунный кит и выпускал из головы фонтан из жести. Медные волны плескались туда-сюда, над ними проплывали латунные облака. И всё это многообразие, несмотря на всю пестроту, складывалось в общий ритм и мелодию, которые едва не заставили меня подпевать. Я был немало изумлён, мой лучший Хахмед! Вероятно, в разгар сезона это механическое кукольное представление было популярной туристической достопримечательностью, но теперь я оказался совершенно один на один с бесчинствующей башней. И это придавало всей сцене нечто сновидческое. Неужели всё это было на самом деле?

А затем, совершенно внезапно и неожиданно, случилось нечто, от чего я окончательно остолбенел: верхушка башни с лязгом раскрылась на шесть частей. Клабенг! И из образовавшегося отверстия с шипением вертикально в мрачное, затянутое облаками небо ударил ослепительно-белый луч света. Ву-у-уш! Такой яркий свет я прежде видел лишь от совсем близких молний. Луч прямой линией уходил в чернильные облака, потрескивая и пощёлкивая, как горящий костёр, — а затем так же внезапно погас, как и вспыхнул. Высоко в небе я услышал мучительное карканье нескольких чаек. Несколько секунд ничего не происходило, я стоял словно вмороженный. А потом с неба и вправду — клянусь Вечным Ормом! — одна за другой упали три дочерна обуглившиеся птицы и прямо мне Плоп! Плоп! Плоп! под ноги! Там они и остались лежать, дымясь, шкворча и источая удивительно аппетитный запах. Верхушка башни с грохотом и лязгом снова сомкнулась. Металлические фигурки, облака и волны, позвякивая, исчезли в недрах конструкции, все отверстия механически закрылись за ними. И башня вновь стояла спокойно и неподвижно, как прежде, словно ничего и не случалось. Лишь отчётливо слышалось прежнее многоголосое тиканье: Тик, так, клик, клак, кликеди-клак.

На металлическом ящике с прорезью для денег, который я заметил