Принцесса Инсомния и кошмар цвета ночи - Вальтер Моэрс

Пёстрая пыль осыпала лицо Дилии. Она провела рукой по щеке и посмотрела на ладонь, теперь расписанную цветными разводами. Кошмарный цвет, смешанный из её слёз и его пыли.

Дилия всхлипнула, ноги у неё подогнулись. И в ту же секунду она заметила, что стоит так близко к краю подоконного выступа, что пальцы ног уже выдаются за него. Лёгкое пошатывание, ещё полшага вперёд — и она сорвалась бы следом за гномом. Она отступила в оконную арку и глубоко вздохнула.

Воздух снова стал совершенно прозрачным, солнце окончательно взошло. Всё это длилось лишь мгновения, верно? Или всё-таки эоны? Исчезли и все Сумеречные гномы. Просто пропали, словно последовали за кошмаром в Траумверсум. Или уже снова были у неё в голове? Ледяной ветер выл, свистел и трепал её тонкую одежду, и чем больше улегалось волнение, тем холоднее ей становилось. Она бросилась обратно в защищавший её замок, заперла большое окно и, тяжело дыша, уставилась наружу.

Я живу лишь потому, что ты меня вымечтала.

Это кто-то сказал? Дилия испуганно огляделась: она готова была поклясться, что гном совсем тихо прошептал эти слова ей на ухо. Но вокруг никого не было. Несколько тревожных мгновений она боялась, что кошмар всё же достиг своей цели и своим неистовым прощальным представлением лишил её рассудка. В страхе она прислушивалась к себе и ждала, что вот-вот зазвучит его знакомый голос и начнёт нашёптывать ей безумные приказы. Но ничего не случилось, разумеется. Она слышала лишь торопливый стук собственного сердца в ушах да шелест ветра снаружи. Всё было кончено.

— Дефенестрация, — механически и добросовестно произнесла Дилия последнее павлинье слово. — Выбрасывание человека из окна.

Дилия слезла с подоконника в свою спальню.

Она прислушалась к себе. В её мозговых извилинах снова что-то происходило; отчётливо слышался тонкий звон паутинных нитей. На своих нефритово-зелёных ногах, словно на ходулях, приблизился Паук Памяти. Он нёс павлинье слово — то самое Высшее Слово, которым Дилия уже восхищалась в своей пещере. Он осторожно положил его на дно мозга.

— Это мне? — спросила принцесса.

Паук прочистил горло и, к великому удивлению Дилии, заговорил с ней очень тонким, словно шелестящим голосом: — Да, теперь оно тоже принадлежит тебе, после того как ушёл Хавариус Опал. Могу я забрать Дефенестрацию и отправить её в архив?

— Ты это заметил? Падение? Взрыв? — спросила Дилия после короткой паузы, понадобившейся ей, чтобы справиться с изумлением.

— Я замечаю всё! — сказал Паук. — Я не только замечаю, я даже сохраняю. Я меморирую и архивирую.

— Я знаю, — сказала Дилия. — И я тебе за это очень благодарна.

— Это я тоже знаю! — отозвался Паук. — Не нужно особо подчёркивать. — Он тихонько кашлянул. — Этого странного гнома мы с тобой, вероятно, ещё нескоро забудем, правда? Может быть, он впервые за всё своё существование сделал что-то из Мамиглапинатапаай, как ты думаешь?

— Из… Мамиглапинатапаай? — спросила Дилия. — Ты хочешь сказать… из любви?

— Да, — сказал Паук. — А почему бы и нет? Может, ему просто захотелось узнать, каково это.

— Не могу себе этого представить, — неуверенно возразила Дилия.

— Не можешь? — возразил Паук. — А ведь ты способна представить себе всё что угодно. Например, меня. Как ты думаешь, почему он вообще указал тебе на возможность избавиться от него таким способом?

— Ты хочешь сказать… потому что он сам этого хотел?

— А почему бы и нет? — спросил Паук. — Другой причины я, в свою очередь, представить себе не могу.

Дилия на миг вспомнила странное выражение в глазах Опала. Незадолго до того, как он прыгнул. — Ах! — сказала она затем, и сама не знала, почему так поспешно отмахнулась от этой мысли. — Да ну тебя!

— Как прикажешь! — послушно сказал Паук. Высшее Слово он оставил лежать, а вместо него подобрал последнее павлинье слово дня — Дефенестрацию. Затем, изящно пошатываясь, направился обратно в извилистые глубины мозга Дилии.

— Погоди-ка! — крикнула ему вслед принцесса. — С каких это пор ты умеешь говорить? Прежде ты ведь никогда не говорил.

— Ты ведь никогда меня ни о чём не спрашивала, — отозвался Паук.

Паутинные нити стеклянно звенели, а его хриплое хихиканье затихало всё более тонкими отголосками.

Принцесса Дилия же пошла — нет: прошествовала — медленными, но уверенными шагами обратно к своей кровати и устало опустилась на неё. Она сдвинула самые красивые подушки в удобное ложе и вытянулась во весь рост. Потом ещё раз приподняла голову и огляделась. Да, все Сумеречные гномы и вправду исчезли. Вероятно, все они снова находились у неё в мозгу. Она вздохнула, вновь опустила голову и закрыла глаза.

На чём она остановилась, прежде чем появился гном? Ах да — на экстазе грёз наяву, верно? Точно. На своей мозговой музыке. На увертюре к долгой ночной игре мыслей. Вероятно, лучше всего было бы просто начать сначала. Дилия вздохнула и закрыла глаза. Дышала она ровно и легко. Она по-прежнему не могла уснуть, но теперь видела блаженную грёзу наяву.

Первое, что она сделала, когда зазвучали первые такты её мозговой музыки, — составила целое предложение из всех павлиньих слов прошедшего дня и его дикой ночи. Так она всегда поступала в конце дня или бессонной ночи. Долго думать ей не пришлось: обычно оно складывалось само собой, как всегда, ровно ничего не значило и на этот раз звучало так:

Контраиндикативно было бы взирать на Нимальсвей с Абгунстом, подобно тому как Квогонофобия совсем не Пизанцапра, если после Дефенестрации чрезмерно лингвомундивагантно предаваться Икцуарпокену в Амигдале, ибо даже величайший Шлимаззл всё-таки знает, что совсем не Хойотоёкомеши лечить Заминолонимаз чересчур большим количеством Мамиглапинатапаай.

«Готово», — подумала принцесса Инсомния. Теперь недоставало лишь одного: Высшего Слова. В такт собственной музыке она зашагала по мозговым извилинам туда, где Паук его оставил.

Оно лежало там, в нежно-пёстрой дымке мыслей, и светилось само по себе. Это было имя. Чудесное имя той единственной