Торлон. Зимняя жара - Кирилл Шатилов

как другая совсем по-хозяйски забралась под подол шубы и наглым образом ощупывала беззащитную задницу. Судя по всему, обнаружив себя как женщину, Ромина из огня попала в полымя. Или это к лучшему? Ждать ответа оставалось, похоже, недолго.

Она заметила, что всеобщий ор постепенно стих. Отдельные гортанные крики раздавались, но то были, вероятно, чёткие приказы, исполнялись которые без лишних вопросов. Она не могла понять, куда её везут, голова кружилась, живот болел, очень хотелось встать на ноги и смело глянуть врагам в лицо. Однако пытка продолжалась ещё некоторое время, пока конь ни остановился, и всё та же рука ни потянула нещадно за волосы назад, запрокинув зажмурившееся лицо и заставив соскользнуть с седла. Ромина почти повисла на волосах, едва касаясь ногами снега, и непроизвольно ухватилась за державшие её пальцы. Какой же силищей должен был обладать этот человек, если она никогда не считала себя худышкой?

Когда он следом за ней спрыгнул с седла, она потеряла равновесие, завалилась на спину, и он потащил её за собой, снова как мешок, только, должно быть, ещё более небрежно. Она теперь видела лишь удаляющегося коня с обращенной в её сторону сочувствующей мордой и нескольких воинов в островерхих шлемах, взиравших на неё с некоторым интересом, но без малейшего желания помочь.

Изловчившись, Ромина перевернулась на бок, засучила ногами, как упирающийся ребёнок, и, наконец, оказалась спотыкающейся на коленях. Несколько шагов, и ей удалось, согнувшись в три погибели, встать на ноги. Боль в волосах ослабла. Теперь оставалось подчиняться властной руке, чтобы избегать излишнего натяжения волос. Она будет послушной немой. В надежде выжить и отомстить.

Она не сопротивлялась, когда её заволокли в пустой шатёр, когда бросили на холодный, затянутый кожей пол, когда накинули на шею грубую петлю и привязали другой конец верёвки к центральному столбу, поддерживавшему крышу, когда подняли на ноги, дрожащую от ненависти, и как-то очень быстро сорвали всю одежду, а потом, не лаская и даже не рассматривая, уткнули носом в ворох приятно пахнущих тряпок и жестоко отлюбили, торопливо и жадно, отчего она смогла сделать неутешительный вывод: хозяин шатра не знал женщину вот уже долгое, слишком долгое время.

Вероятно, поверив в то, что она немая, он не утруждал себя разговорами с ней и проделал всё в молчании, лишь однажды позволив себе хищный рык. Она ожидала увидеть его тоже обнаженным, но когда ей было позволено повернуться, оказалось, что он даже не снял шлема. Просто в доспехах было предусмотрено одно важное отверстие, а может быть и два, чтобы воин в любой удобный момент имел возможность справить нужду. Сейчас ему подвернулась она, и он справил нужду так, как подсказывало желание. Лицо под светло-голубым козырьком оставалось напряженным и неприветливым. К своему стыду Ромина обнаружила, что поворачивается к нему боком и принимает одну из своих любимых соблазнительных поз, от которых раньше сходил с ума Варран. Нет, она не хотела продолжения этой пытки, но она сознавала, что достойна большего, чем просто быть сосудом чьего-то вожделения. Кроме того, ей не помешал бы защитник.

Она чувствовала на себе его строгий взгляд, понимала, что не может не нравиться мужчине, даже врагу, даже удовлетворившемуся ею – тем более удовлетворившимся ею, – что у неё в меру пышная грудь и красивые сильные бёдра, а гладкий живот так и тянет прижаться щекой, что из-за подобных ей женщин нередко вспыхивают скандалы в семьях и ссоры между друзьями, что красота её становится во сто крат краше без одежды. Всё это она понимала и отчасти видела в его серых глазах, однако ему этого было как будто мало. Он протянул руку в железной перчатке, сдавил левую грудь до невольного стона, отпустил и снова перевернул на живот. Ромина решила, будто он хочет продолжения, и сама подалась назад, ему навстречу, на мгновение забыв про месть и возмечтав об удовольствии, но её ждало разочарование. Он заломил ей руки за спину и связал кисти. Она не сопротивлялась. Пускай, если ему так больше нравится.

Однако она снова обманулась. Связав ей руки, он оставил на её шее туго затянутую петлю, но отвязал другой конец от столба. Намотав веревку на здоровенный кулак, что-то снова бросил ей хриплым голосом и потянул за собой. На улицу?! На снег?! Голую?! Она думала, что не сможет сделать ни шагу, однако её мнения на сей счёт никто не спрашивал. Её просто вывели на мороз и снова повели под скучным снегом неведомо куда и зачем. Несколько раз она спотыкалась и падала, обжигаясь о сугробы. Ног под собой она не чувствовала, а то, что видела, напоминало ей красные гусиные лапки. Кто-то толкал её в бок, кто-то провожал смехом, но она шла, ни на кого не обращая внимания, занятая своей болью, холодом и ускользающей надеждой за месть.

Потом её обдало жаром, и она увидела, что стоит почти на краю карьера, а рядом горит большой костёр. Вокруг костра сидят несколько избитых до крови и оборванных человек и с ужасом смотрят на неё. Стерев снег с лица о голое плечо, она окинула их рассеянным взглядом.

– Ромина, это ты?!

Того, кто спрашивал, она, кажется, видела вместе с Варраном. У него ещё было забавное прозвище. Лошадиное. Она не помнила точно.

– Ромина!

– Вы всё сожгли? – Она больше не смотрела на них, надеясь, что и они отвернулись.

– Да, что могли… Мы потеряли тебя. Варран очень убивался… Без тебя не хотел уходить. Мы тоже остались. Вот нас и схватили…

Из-за неё сегодня погибнут ещё люди. Много людей. Погибнут неотомщенными. А значит, напрасно. Где же главный? Главный всегда должен присутствовать на допросах пленников. Или они уже не пленники?

Дальнейшее она воспринимала странно, как в бреду, будто это происходило вовсе не с ней, а с какой-то другой несчастной, опороченной женщиной. Ей не оставили у костра, с остальными, но повели дальше, только вёл уже не пленивший её воин, а двое одинаково одетых во всё чёрное мужчин с длинными крючковатыми носами и грустными тёмными глазами, какие иногда встречались среди самых бойких торговцев на рыночной площади Вайла’туна. Несмотря на охвативший её непередаваемый страх, Ромина различила у обоих на головах ярко-жёлтые повязки, вроде платков, перехваченные на затылке зелёными тесёмками, отчего сзади они казались скорее женщинами. Они ласково, словно извиняясь, наклонили ей голову ниже и повели по спиральному спуску вдоль стенки карьера туда, вниз, в середину, где толпились ещё какие-то люди.

– Что с ней делают? – не унимался фултум, которому Варран обещал подыскать место свера. Парню выбили один глаз, а второй застилала кровь из рассеченной брови, но он узнал эту смелую девушку, узнал даже без одежды, и теперь хотел знать её участь. – Скакун, что с ней там делают?

– Их всех убивают, – отозвался брегон, радуясь лишь тому, что Варран не дожил до этого позора. – Подвязывают за ноги, надрезают шею и сцеживают кровь в большие кувшины. Живодёрня, обычная живодёрня! Тэвил!

– Хоть сейчас Тэвила не поминай! – закашлялся Макван. Они со Скакуном оказались единственными уцелевшими брегонами, но у Маквана было стрелой пробито лёгкое, и он медленно угасал. – Это не живодёрня. И не казнь. Это жертвоприношение. Их приносят в жертву. Я когда-то видел такое в Вайла’туне…

– Где?! – Скакун решил, что ему послышалось.

Макван поморщился и промолчал. Ему оставалось совсем недолго, и он знал это.

Скакун, связанный по рукам и ногам, изловчился, повернулся на бок и стал во все глаза наблюдать за происходящим внизу, стараясь запомнить каждую подробность.

Голая девушка шла по снегу между своими провожатыми, которые не позволяли ей выпрямиться и встретить смерть достойно и гордо. В центре карьера был сооружен деревянный помост с двумя высокими столбами, соединенными поперечной балкой, на которой вниз головой уже висело семь или восемь трупов. Чуть в стороне, с краю помоста, лежало ещё несколько тел, вероятно, уже отслуживших своё и снятых за ненадобностью. По другую сторону столбов прихода новой