Маскарад Мормо - Мария Понизовская

Они с Котовым оказались в каморке, по размеру с треть спальни Елены. Вероятно, это была его комната. Маленькая, но ярко освещённая десятками, если не сотнями масляных ламп и свечей. Они были повсюду – на узком подоконнике, на столе, полках, ножках грубо сколоченной кровати, на полу. Они даже свисали со стен и потолка, прикрученные туда не иначе как волошбой. Здесь было почти так же светло, как днём на Поверхности. И у Елены быстро закололо глаза.

– Дай руку, – сказал Мирослав.

Он рылся в одном из десятков маленьких ящичков – в железном комоде у окна. У Солнцева-младшего в комнате был похожий, только белый и деревянный. Их называли «сорокаглазки» – эти комоды. Потому что ящиков было сорок, а ручки-пуговицы в центре каждого были похожи на глаза.

– За-зачем? – запоздало спросила Елена, не в силах отвести взгляд от комода.

– Мне нужно немного крови. – Он повернулся к ней, держа в одной руке стеклянную пробирку, вроде алхимической, а в другой ножик для бумаги.

Солнцева мотнула головой и вынула иглу из ребра кокошник.

– Это слишком до… – начал было Котов.

Но Елена прорвала остриём кожу ладони – от указательного пальца вниз и наискось. Кровь потекла по запястью и закапала на пол. Солнцевой было всё равно, даже не больно.

Она смотрела на «сорокоглазку».

Мирослав схватил её за руку и подставил колбу. И они так и застыли друг напротив друга на несколько долгих минут. Котов – собирающий её кровь, и Елена – тупо глазеющая на комод.

– Их не может быть много, – вдруг нарушил тишину Мирослав.

Солнцева скользнула взглядом по его лицу. Котов выглядел довольным и воодушевлённым. Он часто моргал, и его щека дёргалась. Елена подумала о том, что сейчас – всклокоченный и грязный – он выглядит ещё более безумно, чем обыкновенно. Даже пугающе.

Ей было всё равно.

– Я про верхних людей, которые знают о нас, – продолжил он, когда Елена так ничего и не ответила. – Если бы их было много, случилась бы… война. Значит, их мало.

За окном грохотали молотки, жужжали пилы, вода шипела, вырываясь из шлангов. Звуки доков наполняли маленькую каморку Котова, и ему приходилось почти что кричать. Он опустил руку Солнцевой и что-то быстро шепнул. Ладонь у Елены зачесалась.

– Солнцева, – позвал он её. И продолжил, лишь когда их глаза встретились: – Если ты думаешь вернуться туда, то я очень не советую.

– С-с чего бы м-мне? – нервно хохотнула она.

Его большие рыбьи глаза смотрели прямо на неё. «Как проницательно» – подумала Солнцева. Она действительно хотела подняться на Поверхность. Только Котову незачем было об этом знать.

– Дело не только в верхних людях, – сказал он, словно и не заметив её реплики. – Дело в Крипте.

Между лопаток у Солнцевой отчего-то пробежал холодок. И она повела плечами, пытаясь избавиться от этого неприятного ощущения.

– А п-при чём тут…

Мирослав перебил её:

– Нам запрещено читать о Поверхности, говорить о ней, думать о ней. – Его голос не был возмущённым или испуганным. Он говорил совершенно бесстрастно. И это почти пугало. – Мы всегда боимся того, о чём ничего не знаем. И глупо было бы отрицать, что это делается намеренно. Чтобы мы боялись Верхнего города.

Ей не нравились его слова. Они делали всё вокруг неуютным – от стен этой комнаты до круглых корабельных тоннелей в доках за окном. И ей не хотелось их слушать. Елене не хотелось думать обо всём этом. Кровь младшего брата в стеклянной банке – там, на Поверхности. Сейчас имело значение только это!

– О чём т-ты го-говоришь? – тем не менее само собой сорвалось с языка.

– Я читал книги Верхнего мира, Елена, – отозвался Котов. И его голос зазвучал почти мечтательно, нежно. – Мы были там. Поверхность – опасна и смертельна – да. Но не так страшна, как всем здесь внушают. Тогда зачем нам это внушают?

Елена промолчала. Она уставилась на свою ладонь. Рана совсем затянулась, на её месте розовел рубец.

– Я читал о Поверхности. Много. И знаешь, в чём проблема? – Он чуть помолчал, словно решая, как лучше продолжить. – Она не заканчивается Верхним городом. Можешь вообразить?

– Что? – Солнцева посмотрела на свою ладонь.

Рана совсем затянулась, на её месте розовел рубец. Елена отстранённо разглядывала его, а Котов продолжал говорить:

– Есть другие города. Страны. Целые континенты. А ты даже не знаешь, что значат эти слова, верно?

«Верно», – хотелось ответить ей. Но горло оказалось не способно вытолкнуть ни звука. Краем глаза Солнцева заметила движение и оторвалась от изучения ладони. Котов стоял в полушаге от неё.

– Я думаю, что-то во всём этом не так, – заявил Мирослав, затыкая пробкой колбу. Он больше на Елену не смотрел. – «Что случилось на Поверхности, да останется на Поверхности». А на Поверхности есть люди, которые знают о нас.

Котов хмыкнул. А у Елены перехватило горло.

– Всё чуднее и чуднее, – говорит Мирослав и встряхивает склянку с Елениной кровью.

Солнцева прикусила язык. Веселина выглядела так, будто знала, что именно случилось с её сыном. А если это правда, то в курсе был и отец. И дед. И никто ничего не сделал. Солнцев-младший не просто сгинул наверху, он был убит.

Елене хотелось кричать.

– На. – Мирослав вдруг бесцеремонно потряс её за плечо, привлекая внимание. – Возьми.

Она медленно перевела на него взгляд. Её трясло. А Котов выглядел таким счастливым, словно все его выводы – лучшее, что могло случиться в жизни. А потом её взгляд опустился ниже – к его руке. Мирослав протягивал… книгу?

Солнцева поборола инстинктивный порыв отшатнуться. Одного названия на чудаковатой обложке было достаточно, чтобы её вдруг прошиб холодный пот. И смех – странный, будто чужой, но вся эта ночь была достаточно дикой, чтобы Солнцева и не пыталась сдержаться. Колени подкосились, и Елены мягко осела прямо на пол.

– Тебе нравится? – Мирослав истолковал хохот по-своему, бережно опуская книгу ей на колени. – Это подарок. За помощь и за дружбу.

Елена не могла отвести от него глаз и смеялась так исступлённо, что по щекам покатились слёзы. У неё закололо в боку, но она всё никак не могла остановиться. Котов тоже засмеялся – высоко и немного визгливо. Это было похоже на птичий крик. И эта внезапная ассоциация заставила Елену согнуться пополам. Она всё хохотала и хохотала. Свист и скрежет доков за окном подхватывали их с Котовым смех, аккомпанировали ему. Слёзы всё катились и катились по щекам Елены, и, срываясь с подбородка, капали прямо на