Маскарад Мормо - Мария Понизовская

«Что?!»

Солнцева оцепенела. В голове разом пронеслось множество мыслей – от абсурдных до совершенно пугающих. Происходящее казалось невозможным. Неправдой. С тех пор, как они с Котовым нашли тайный подъёмник в Москву, всё казалось неправильным. Не настоящим.

«Они всё знали… – Солнцеву затрясло. – Все они!»

Руки Веселины обвили её плечи. Мать мягко притянула Елену к себе, уложила её голову на свою грудь. Пальцы зарылись в волосы, успокаивающе поглаживали затылок. И это тоже ощущалось так неправильно…

– Вы з-знали, – еле слышно повторила Солнцева. – П-по-очему вы ничего…

– Тише. – Мамино дыхание обдало теплом щёку Елены. – Так было нужно. Так было правильно.

– П-п-правильно?

Солнцеву сотрясало столько эмоций, что она уже не понимала, что именно чувствует. Ярость или ужас, неверие или усталость… Зубы стучали так сильно, что она несколько раз прикусывала и щёку и язык. Во рту было солоно от крови. Ранки саднило.

– Прости, милая. – Веселина вдруг отстранилась. – Мне нужно…

Елена напряглась. Инстинктивно вскинулась, находя взглядом мамины глаза. Но та быстро отвернулась. И каким-то образом, несмотря на сковавший ступор, Солнцева поняла, что произойдёт дальше.

«Предки… нет!»

Она вывернулась из материнских рук раньше, чем та успела заметить, что что-то не так.

– Елена, я…

– Нет! – рявкнула Солнцева, вскакивая с пола.

– Милая, послушай! – Веселина тоже оказалась на ногах.

Она больше не казалась зашуганной или кроткой – её мать. На лице Веселина проступило воинственное выражение. Решимость. И снова-снова эта вина.

– Прости, – сказала она, отступая к двери. – Артемий поможе…

– Стой!

Елену пробил холодный пот. Собственный голос… собственный голос прозвучал странно. Жутко. Чуждо.

Мать дёрнулась и застыла. Прямо так, с приоткрытым ртом, не закончив свою фразу. Руки Солнцевой покрылись гусиной кожей. «Ма-ам?» – она даже открыла рот, чтобы позвать Веселину. Но из глотки вырвалось только сиплое «Ха-а».

Елена видела, как медленно расширяются мамины зрачки. Миллиметр за миллиметром заполняют радужку, пока окончательно не поглощают её. От этого зрелища… от понимания того, что произошло, Елену замутило. Она ещё никогда раньше…

«Она бы пошла к отцу, – пронеслось в голова. – Отец поймёт, где я была».

Этого было нельзя допустить.

– За-за-забудь всё, – прошептала Солнцева, в нарастающем ужасе глядя в пустые мамины глаза.

Но голос, которым она говорила, был обычным. Тихим, испуганным, но точно её собственным. Веселина по-прежнему неподвижно и безмолвно стояла напротив. Словно ждала команды.

Солнцева зажмурилась и с силой прикусила внутреннюю сторону щеки. Снова ощутила языком привкус крови.

– Забудь, что я сказала. – Горло перехватило, Елена почувствовала каплю пота, катящуюся по виску – Забудь, что видела меня этим вечером.

Голову сжало будто тисками. Что-то тёплое и мокрое скользнуло из носа, покатилось вниз – на губы, на подбородок.

– Иди спать! – отрывисто произнесла Елена тем самым шипящим, грудным, не своим голосом. Мир моргал перед глазами.

Мать сорвалась с места так стремительно, что если бы Елена не отшатнулась, Веселина сбила бы её с ног.

«Немыслимо…» – подумала Солнцева, потерянно оглядываясь на мамину спину.

Веселина двигалась дёргано и неестественно быстро. И всё равно это было немыслимо. Впервые в жизни Елена применила психургическую практику к человеку. И у неё… и у неё получилось.

Она смогла применить Глас.

Она применила Глас к собственной матери.

* * *

Серая стена – неровная и шершавая на ощупь. Вокруг темно и сыро. Запах, что разъедает нос изнутри, – неприятный, железистый. Она чувствует сколы каменной кладки под пальцами, когда выводит буквы одну за другой. Ногти обломаны, верхние фаланги содраны и обкусаны в кровь. Это она служит ей чернилами. Краской.

«М» – рисует она и отрывает руку, чтобы следом оставить «О». Потом палец вычерчивает «Р» и снова «М». И опять «О»… На стенах нет уже свободного места, вся комната от пола до потолка покрыта одними и теми же буквами. Она смотрит на них и не может оторваться. Ей страшно, так страшно, что хочется кричать.

И она кричит.

Елена распахнула глаза и обнаружила себя сидящей в постели. «Чёртов кошмар…» – она попыталась выровнять дыхание, щурясь на просачивающийся сквозь занавески свет криптских фонарный столбов. Руки и ноги всё равно что онемели – она почти их не чувствовала. Зато всё ещё ощущала призрачную тяжесть на грудной клетке. Пальцы сами собой нашарили талисман удачи под сорочкой. И Солнцева прерывисто выдохнула.

Этот сон… этот кошмар ей уже доводилось видеть. У Елены чесались щёки, и она слишком хорошо знала этот зуд. Она раздражённо стёрла рукавом подсыхающие дорожки слёз.

Окна были закрыты, и звуки внешнего мира не просачивались в спальню. Елена слышала лишь своё рваное дыхание и раздражающее тиканье часов. Взгляд сам собой упал на циферблат. Половина девятого. Она поднялась с кровати. И стоило ногам коснуться ковра, как события минувших дней, уходящие ночью за завесу кошмаров, вернулись. Навалились с новой силой. Это было второе утро после Поверхности, после Гласа. И очнувшись ото сна, она снова – как это уже было вчера – несколько мгновений ни о чём не помнила. Едва ли понимала, где она и кто. Это были самые желанные секунды из всей её нынешней новой жизни. Но это забвение было таким коротким… И тем сильнее ощущалась обрушивающаяся затем пустота. Осознание. Воспоминания. Этот выворачивающий грудную клетку ужас. Это неверие. И боль. Сквозная дыра в животе – Солнцева уже второй день училась её не замечать. И это было невозможно.

Спустившись к девяти на завтрак, Елена не обнаружила там ни деда, ни отца. Дара суетилась у самобранной скатерти. Веселина сидела за столом, глядя перед собой совершенно стеклянными глазами. Она не реагировала ни на присутствие Солнцевой, ни на дежурные вопросы служки. Веселина второй день вела себя так, будто её для всего мира больше не существовало. Или… всего остального мира больше не существовало для неё.

Ночью Елена отрезала волосы. Обкромсала косы по самые мочки ушей, выстригла короткую, уродливую чёлку. Та едва покрывала половину лба. Елена не знала, чего именно хотела этим добиться – отцовской агрессии, дедовского презрения, маминого сожаления? Но ей определённо хотелось… чего-то. Возможно, чтобы они просто заметили. Поняли, что она что-то знает. Что-то не так. Но Веселина даже не посмотрела в её сторону. Светозара и Артемия дома не оказалось. А Дара, стоило Солнцевой столкнуться с ней взглядами, быстро отвела глаза.

Покончив с трапезой, Елена поспешила откланяться. На самом деле она не съела и ложки, только искромсала ножом буженину и размазала по тарелке вместе с просовой кашей. Мать так ни разу и не оторвала взгляда от царевны-лебедя на