Эльфийский апокалипсис - Екатерина Насута

а потом и меча, что мертвец в руках сжимает. Прямой и длинный, и никаких тебе узоров сложных или каменьев драгоценных. Обыкновенный, пожалуй, разве что…

Палец соскальзывает, и острая кромка взрезает кожу. Кровь выступает клюквой, сыплется, расползается по этому клинку…

Сзади раздается тихий вздох. Шелест. И голос:

– Его. Вот его отдай. Заберу и уйду. Всем хорошо будет…

Ведагор точно осознал момент, когда сердце в руках его дрогнуло. И собравшаяся внизу тьма хлынула ему навстречу. Картон истлел под пальцами, и скотч мятым комком повис на шкатулке. Дерево тоже посерело и продержалось недолго. А каменное сердце повисло, удерживаемое в воздухе сизым дымом.

Береслав… Кажется, его что-то привлекло в другой части пещеры. Вед хотел было рассмотреть, что именно, но не вышло.

Тьма собиралась. Она протянулась от одной половинки сердца к другой, которая лежала на обломке колонны из хрусталя. И, дотянувшись, соединилась с нею, и целое сердце дрогнуло. И снова. По колонне поползли трещины, хрусталь рассыпался мелкою крошкой, но та, вместо того чтобы упасть, как должно, вытянулась в нить, словно связавшую потолок пещеры с полом, и нить эта прошла сквозь сердце.

Ведагор протянул руку, но коснуться не смог.

Снизу, куда ушла нить, пробивались иные, черные, они сплетались, и в плетении вязли осколки хрусталя, пока не соединились в фигуру. Объемная, чтоб вас, мозаика для особо извращенных любителей.

Тьма была невысока, хрупка и светилась изнутри черным светом.

А потом она открыла глаза.

– Здравствуй, – сказал Ведагор. – Я сделал то, что ты просила. Теперь уйдешь?

Круглое лицо и характерный узкий разрез глаз. Сложная прическа из множества косичек. Украшения… Наверное, когда-то она носила множество украшений, та, что принесла в этот мир тьму. И та, что была тьмой.

Как она… если она убила отца, то кто убил ее? Сердце раскололось от горя? Но и расколотое продержалось сотни лет, а теперь вовсе ожило. Значит, все было немного иначе?..

Губы тьмы растянулись в улыбке.

– Не бойся, – прошептала она, – я сдержу слово. Но и я должна играть по правилам. Мне нужна жертва. – Она повернулась, оглядываясь, а потом сказала: – Его. Вот его отдай. – Неожиданно звонкий голос заставил Береслава повернуться. – Заберу и уйду. Всем хорошо будет…

– Нет, – ответил Ведагор.

– Вед? Это кто?

– Ал-Алтун. – Ведагор мысленно проклял себя за то, что потащил с собой мелкого.

Надо было приказать, назад отправить. Да просто запретить. Он, может, не послушал бы. Скорее всего не послушал бы.

– Ал-Алтун – красивое имя.

И не боится, поганец этакий.

– Дочь Черного хана, – пояснил Ведагор, будто это что-то меняло.

Тьма склонила голову, и монетки на многорядном ее ожерелье зазвенели.

– Меня бери, – Ведагор хотел было заступить путь, – я старше. Сильнее…

– Нет, ты не похож. Совсем на него не похож…

– На кого?

– На него, по-моему, – ответил Береслав, отступая. – Вас поэтому вместе похоронили? Точнее, должны были. Но тела не осталось, лишь место. Раньше вместе часто хоронили мужа и жену. Или… но ты не могла быть невольницей. Поэтому ты здесь. Точнее, твое сердце. Часть. Рядом… и не под защитой. Просто оставили. Значит, он так захотел. Смотри, Вед, возле колонны не было рун. Ни ограничивающих, ни защитных, ни отворотных… вообще никаких. А они были бы. Даже при том, что тьму нельзя ограничить, все одно попытались бы. А так просто колонна. Тут же – вот, видишь? – постамент слишком большой для одного. И платье лежит… Столько лет, а оно не истлело, не почернело…

– Он говорил, что любит, а убил. – Ал-Алтун прижала руки к груди, и Ведагор услышал, как громко стучит ее сердце. – Разве так можно? Он обещал, что мы будем вместе.

– И сдержал слово, насколько понимаю…

Береслав отступил, позволив ей подойти.

И Ведагору тоже.

Тьма наполняла пещеру. Вот она коснулась подножия камня, вот поднялась черными ручейками, забралась, обняла мертвеца и легла поверх него темным покрывалом.

И Ал-Алтун сделала вдох.

– Ты… пойдешь со мной? – спросила она, глядя на Береслава.

– Пойду. Если так надо, чтобы ты оставила мир. Извини, ты красивая, но этот мир… он не для тебя.

– Я знаю. Ты умрешь.

– Кто-то ведь должен… Нет, Тась, почему бы и не я?

Он все-таки вырос.

Все дети однажды вырастают, но как-то не сейчас бы. Не вовремя.

– Если она останется, я все равно умру. И ты тоже, Ведагор. И Ванька вон, и Маруся. Не только они. Она ведь не остановится.

– Не остановлюсь. Это сложно. – Тьма смотрит человеческими глазами.

– А так… Оно, конечно, погано, что так выходит, но ничего не поделаешь. Лучше один, чем все. Элементарная арифметика.

– Я сильнее, – тихо сказал Ведагор, – и старше. И я принес тебя сюда. Если забирать, то… – Он протянул руку, раскрыв ладонь, и тьма коснулась ее.

Прикосновение отозвалось болью, напоминая, что близость к тьме опасна всем.

– Или меня… – звонкий голос отразился от стен. – Светлые эльфы сказали, что тебе нужна жертва, чтобы ты ушла. Так вот, я тоже согласен. Я, между прочим, внук Пресветлой владычицы… – Иван Кошкин и держался так, что даже Ведагор почти поверил, что и вправду внук.

Владычицы. Точнее, он знал и верил, но раньше это знание никак не увязывалось с приятелем младшего брата. Какой из него внук владычицы? Так, еще один раздолбай.

– Какой занятный выбор, – произнесла тьма мурлычущим голосом. – И что, отправитесь добровольно?

– Да, – просто ответил Бер.

– Да, – подтвердил Ведагор, порадовавшись, что записал-таки сообщение.

– Да. – Иван спустился, и не один.

Маруся шла, держась за его руку, и тоже сказала:

– Да. Не знаю, какое участие во всем этом принимали мои предки, но без них не обошлось. Это ведь они тебя заперли. Значит, и меня взять логично будет.

– Или меня, – встрепенулась Анастасия. – В конце концов, так справедливо…

– Тогда и меня. – Калегорм поскреб шею. – Заодно, глядишь, чесаться перестану. Я, между прочим, тоже прихожусь родственником владычице, а еще одному из тех, кто воздвиг это место…

И тьма рассмеялась.

Смех ее оглушал. Он звенел, звенел, и, отзываясь на него, звенел горный хрусталь. А потом кто-то тихо сказал:

– Хватит. Между прочим, ты когда-то обещала взять меня. А стоило умереть ненадолго, и пожалуйста…

У Таськи ухало сердце. Сильно так.

А когда эта бестолочь решила помереть героически, сердце оборвалось. Нет, умом-то Таська распрекрасно все понимала – и про долг, и про правильность. Но это умом. А сердце оборвалось. И захотелось сделать что-то… если не героическое, то хотя бы какое-нибудь.

В космы, что ли, вцепиться? И так, чтоб всю тьму повыдирать до последнего волоска.

Тут живешь себе, живешь, не чаешь