Эльфийский апокалипсис - Екатерина Насута

– Скорее уж моего брата. – Статуя разглядывала Калегорма не менее внимательно, чем он – их.

И Калегорм смутился, поскольку выглядел он далеко не так, как следовало бы. Лицо красное. Кожа от прикосновения тьмы пошла сыпью, а часть пузырьков лопнула, и зуд лишь усилился. Ухо покраснело. Прическа тоже не соответствует высокому моменту.

Да и сам он в целом. Не соответствует.

– Я счастлив лицезреть…

– Ой, – отмахнулась до того молчавшая дева с вплетенными в косу цветами водяной лилии, – давай без этих церемонных завываний. Они мне еще тогда на нервы действовали. Начинаю думать, что все-таки ничего не изменилось.

– Изменилось, – не согласился с ней Мальбрик, переводя взгляд на Ива-эна, – многое изменилось… Посмотри на этих двоих. Они связаны.

И все посмотрели.

Иван поежился.

Восставшие древние эльфы, которые не просто восстали, а ожившими статуями, уставились на него. И на Марусю тоже. И Иван задвинул ее за спину, шепнув:

– Если что – беги.

Хотя понимал: не побежит. Не оставит.

– Он… человек, – с удивлением произнесла девица, которая так и не выпустила из рук лука, но хоть целиться перестала.

– Наполовину, – уточнил Иван.

– Он наполовину человек, и ему позволено было появиться на свет! – голос был полон изумления. – Твоя мать была несчастной девой, которую… – дева замялась, – пленили люди и заставили…

– Мою мать пленять себе дороже, – честно ответил Иван. – Даже у бабушки не получилось. И вряд ли ее можно назвать несчастной. Она, конечно, своеобразная, но, как мне кажется, вполне счастлива. Просто…

Они слушали. Все двенадцать.

Жадно, будто Иван не о маме рассказывал, а раскрывал секреты мироздания.

– Она практику проходила в Предвечном лесу… экологическую.

– Она… человек? – чуть ли не шепотом произнесла совсем юная девушка.

– Человек. Встретила отца. Влюбилась. Поженились. Потом я родился… потом то ли любовь прошла…

– Истинная любовь не может пройти.

– Или просто надоело. И она уехала. А я некоторое время жил с отцом, потом… потом меня бабушка забрала.

Эльфы загомонили все сразу, а та хрустальная девочка сделала маленький шажок и, протянув руку, коснулась Ивана.

– Какой забавный. И смешной…

Обхохотаться можно.

– А что с твоими волосами? – поинтересовался кто-то.

Надо как-то различать их, что ли. Попытаться, во всяком случае.

– Это… подвиг во имя прекрасной невесты, – получилось соврать и почти не покраснеть.

Разве что самую малость.

Маруся фыркнула, но комментировать не стала.

– А в наше время пели… – задумчиво протянула эльфийка и поглядела на Марусю с завистью. Вздохнула. – С волосами интереснее, и намерения видны, и ждать не надо десять лет, пока он строки уравновесит и мелодию подберет…

– Еще слушай потом, – сказал кто-то из дев.

– Вообще-то, пока мы тут беседы ведем, – счел нужным переключить внимание Иван, – там мир гибнет!

Слова особого эффекта не возымели. Нет, эльфы на дверь посмотрели, но куда больше их занимали Иван и Маруся.

– Это твоя невеста? – Эльфийка с остролистом наклонилась, чтобы рассмотреть Марусю. – Ты на ней действительно женишься? И тебе позволят?

– А кто мне может запретить?

– Твой род! Или род твоего отца… Они пережили один позор, и теперь снова породниться с человеком… Почему тебя не изгнали?

– Понятия не имею.

– Потому что ныне это не принято, – пришел на выручку Калегорм. – Я знаю, что некогда Пресветлый лес придерживался идеи чистой крови.

– Придерживался? – фыркнул парень с копьем. – Это мягко говоря… Они держались за эту гребаную чистую кровь, как… как не знаю, за что! Даже Белеагру не удалось…

Он запнулся, словно вспомнив о чем-то. О ком-то.

И помрачнел. И остальные тоже…

– Белеагр… он был бы рад, – осторожно произнесла юная Эя. – Что так вот… Он ведь был бы рад, да? Это же значит, что все не зря, правильно? Что мы… И Пресветлый лес не рухнул, и люди не завоевали наш дом. И мы вместе живем. Тысячу лет живем…

– И хотелось бы жить дальше. – Иван провел рукой по волосам. Те, конечно, отросли, но не сказать, что сильно. Главное, чтоб сходство с упырем в глаза не бросалось. – Но нам снова мир спасти надо. И если так-то, мы от помощи не откажемся. Или хотя бы от инструкции. У вас есть инструкция?

– А что это? – поинтересовалась эльфийка.

Та самая. Юная.

Похоже, инструкций по спасению мира у них не было.

– Это то, что нужно сделать, чтобы убрать предвечную тьму из мира. – Калегорм потрогал ухо. – Извините. Чешется… кажется, у меня слишком острая реакция на темную силу.

– Бывает, – согласился парень, похожий на Калегорма, как родной брат. – А делать… Тут все просто. На словах если. Надо найти вторую часть сердца, в которое тьму заключили. Мы пытались когда-то, но не вышло. Потом стало совсем не до того…

– Вельва сказала, что части целого стремятся к тому, чтобы вновь обрести целостность. И поэтому надо ждать, – поддержала девочка. – Белеагр решил, что это разумно. Он думал, если подождать лет сто или двести, эманации смерти развеются, и по остаточным следам мы найдем утраченное.

То есть план у Белеагра не ограничивался купелью?

– А дальше?

– Дальше нужно соединить эти части и выпустить тьму, чтобы она тоже стала единой. Потом отворить врата…

Звучало просто, слишком уж просто. И сердце чуяло подвох.

– Как? – спросил Калегорм.

– Да как обычно. Принести жертву.

Ивану подумалось, что если это «обычно», то чего-то он не знает о светлых эльфах.

– Сердце вы принесли. И соединили. – Предок Калегорма повернулся к двери. – И это мы поняли, потому и пропустили ищущих. А жертвы где?

Точно не знает.

Глава 40,

в которой речь идет о выборе жизненного пути, музыке и приличном поведении замужних женщин

«Если правда, что Наполеон в самом деле спал лишь по четыре часа в сутки, тогда становится понятно, почему он был таким агрессивным».

О восприятии реальности и истории взрослыми людьми

Из динамиков доносилась развеселая музыка, но Василисе было все равно не по себе.

Странное место. Неприятное.

От города тянулась вереница автобусов, из которых выходили люди. Зрители. Но какие-то… ни радости на лицах, ни предвкушения праздника, пусть случайного, но все же. Ни раздражения по поводу того, что праздник этот сделали обязательным для посещения. Полное равнодушие.

А еще похолодало. Солнце стоит в зените, а ее на дрожь пробивает.

Кешка в красной рубахе, перехваченной широким поясом, тоже трясется. И вид у него разнесчастный.

– А говорила мне мама: иди на юриста, устрою в тетушкину фирму. Будешь сидеть в теплом офисе, бумажки перекладывать и горя не знать, – бормотал он.

– А ты не пошел? – Медведеобразный Сабуров единственный, кажется, не