Эльфийский апокалипсис - Екатерина Насута

Он возвышался и над Кешкой, и над остальными, и над Василисой тоже.

– Не пошел, – согласился Кешка. – Я свободы хотел. Самовыражения… Чего они такие?

– Люди? – Сабуров обернулся. – Так ясно. Замороченные.

– Чего?

– Замороченные. Ну это когда волю давят. Ничего, их сейчас военные примут.

Кешка даже трястись перестал, но поглядел на Василису печально.

– И почему это меня даже не удивляет?

– Я думала, что ты еще на сусликах удивляться перестал. – Василиса потерла плечи.

Знобило, причем холод шел будто бы изнутри.

А люди и вправду подходили к сцене и исчезали – с другой стороны стояла вереница автобусов, похожих на городские, как две капли воды. И получалось, что людей привозили и… увозили.

– Тут это, – рядом возник парень в косоворотке, только сидела та куда лучше, чем на Кешке, – велено и вас убирать. Начинается…

– Что? – не поняла Василиса.

Ответить парень не успел. Музыка вдруг оборвалась, и раздался тонкий нервный звук, отозвавшись болью в ушах. Он был один, повис в воздухе натянутой струной, грозя вот-вот оборваться, но не обрываясь.

И Василиса зажала уши руками. Охнул и согнулся пополам Кешка. А парень в косоворотке затряс головой и выругался.

– Поздняк, – Сабуров вытянул шею, – началось…

Звук оборвался, и струна, рождавшая его, ударила-таки по небу, рассекла синеву, оставив на ней длинный черный след. И след этот ширился, расползался…

– Бегом! – Василиса очнулась, когда Сабуров закинул ее на плечо, а на другое – Кешку. – Куда их…

– Давай туда, там гражданские…

– Стой! – Василиса попыталась сползти с плеча. – Я не могу… Тут же люди!

– Гражданских эвакуируют, – отозвался парень. – Надо только собрать…

Тьма стремительно расползалась по небу, и тень ее ложилась на землю, придавливая тяжестью. Она упала и на плечи Василисы, и вдруг показалось, что все – зря.

Жизнь. Суета. Смешная возня. Игра в самостоятельность. В…

– Встряхнись! – Ее скинули на землю, и она упала бы, если б позволили. – Ну же! Это просто тьма, чтоб ее… Сопротивляйся!

Зачем? Какой смысл, если все умрут? Теперь Василиса ясно ощущала это. Взгляд блуждал по полупустому полю, выхватывая то одного, то другого человека.

Военные… они тоже застыли.

Они смотрят на небеса. Видят тьму. Слышат ее и чувствуют. И знают, что это конец.

Пощечина обожгла щеку, и быстрая боль ненадолго отрезвила.

– Ну?! – рев Сабурова перекрыл шепот тьмы. – Я потом извинюсь, ты только не уходи… – Он не успел договорить, потому что следом раздался громкий чистый голос:

– Скорее, товарищи…

Шайба стоял на сцене, когда все началось. Он точно не сказал бы, когда и зачем на сцену выперся. Может, после разговора с Элькой стало тошно. Не от самого, нет. От ее недоверия, вызывавшего обиду, и еще от понимания, что он полностью заслужил это недоверие. И что просто не будет.

Нет, прямо она не отказала, но и на шею не бросилась. А ведь надеялся. Что хотя бы улыбнется и ответит, что этого и ждала. И что все у них будет хорошо.

А нет.

В общем, он вышел на сцену, заодно отметив, что, кажется, на нее никто-то больше и не претендует. Все были заняты, но создавалось ощущение, что занятость эта имела какой-то скрытый смысл, непонятный Афанасию, поэтому он просто стоял и наблюдал. Вздрогнул, когда заиграла музыка. Подумал, что надо бы с Глашкой словом перекинуться, хотя бы затем, чтобы понять, с чего начинать. Еще подумал, что стоит попробовать спеть какой-нибудь романс из тех, что попроще, – голос вроде слушался.

А потом случилось это.

Сначала раздался дико неприятный, режущий звук. В нем почудился позабытый уже скрежет металла, сминаемого металлом же. Визг неисправных тормозов, хрип отца, клекот в собственной груди. Холод и боль. И все-то сразу.

И сколько это длилось, Афанасий не знал. А когда звук оборвался, вдруг стало совершенно ясно: он умер. Тогда, в аварии, он тоже умер, просто не понял этого. И Глашка не поняла.

Она тянула его изо всех сил, старалась, билась, а он уже мертвый. Еще в певца играл, строил из себя невесть что…

Мертвые неспособны творить. Любить. Они вообще лишние среди живых. Поэтому надо смириться и принять все как есть.

– Нет! – До боли закусив губу, Афанасий очнулся.

Ровно настолько, чтобы окинуть взглядом поле и какое-то посеревшее небо, которое словно пузырем вздулось, а когда тот лопнет, будет…

Плохо будет.

Он увидел людей, замерших, будто кто-то взял и остановил их. Саму жизнь.

– Нет. – В горле предупреждающе царапнуло.

А динамики молчали. И все-то вокруг тонуло в вязкой противоестественной тишине, давящей, окутывающей. Она снова и снова возвращала Афанасия в то мертвое состояние, в котором он был когда-то.

Ну уж нет, он не хочет быть мертвым. Он живой. И люди тоже живые. И надо им помочь. Всем. Как? Афанасий не знал. Он снова огляделся, понимая, что в целом-то ни на что не способен, разве только… петь? Вытеснить тишину.

Но что? Не глупые песенки про скотскую жизнь, а что-то иное, на что отзовутся. Музыки нет. Колонки молчат, и усилители тоже вряд ли работают. А значит, придется так.

Афанасий вдруг совершенно успокоился. И улыбнулся. Выйдет или нет, но он хотя бы попытается. Это уже само по себе много.

– Скорее, товарищи, все по местам, – голос его, как никогда прежде чистый и мощный, взрезал треклятую тишину, – последний парад наступает…

Выбор сомнительный, но, с другой стороны, к месту. А главное, голос держал. Голос звучал. Да он на отчетных так не звучал, как теперь. Даже на том прослушивании, после которого ему намекнули, что есть неплохой шанс в Большой императорский попасть. А тогда казалось, что нет ничего важнее этого прослушивания.

– …врагу не сдается наш гордый «Варяг»…

И люди – там, внизу – отмерли.

Впрочем, это было уже не так и важно. Главное, что здесь и сейчас Афанасий снова был живым. И там, где должен был быть.

– …пощады никто не желает… – разлилось в воздухе, и Пятименко очнулся, и не только он.

Рядом кто-то судорожно выдохнул. И сам Василий отер дрожащей рукой лоб.

– Что за хрень… – Начальник сплюнул и вытер вязкую слюну, что протянулась нитью с губы и повисла. – Что за… Так, мать вашу за ногу, собираемся! Пятименко, доложить!

– О чем?

– О чем-нибудь!

– Мертвецы! – крик донесся откуда-то сбоку. – Встают мертвецы!

– Вот! Даже мертвецы встают, пока ты тут телишься, Пятименко! Давай, вперед… Ты… – Степанюк перехватил кого-то. – Давай на сцену!

– Зачем?

– Певца этого прикрой. И спроси, чего ему надо… Пусть поет. Неважно что. Думается, если он замолчит, оно опять накатит. Все по местам! Злыднев,