Дневник благодарности - Наталья Куценко

где реальность, а где сон; между жизнью в интернате и снами о таинственном лесе и его друге; между любовью, которую невозможно преодолеть, и чувством вины и тоской по другу-Лису. И не было никакого погибшего друга детства, это всего лишь попытки ума найти объяснения его тоске. А потом он все же нашел ту самую девчонку, неизвестно как перемахнув через забор психбольницы, потому что он всегда знал, кого ищет, даже если не помнил.

Я смотрю на Влада и по его глазам понимаю, что я прав. Прав во всем. И в то же время мне ужасно грустно от того, что, как мне кажется, только я понял о ком была эта сказка. Мне безумно жаль, что даже Даша не поняла. Влад, видимо, заметив мой взгляд, смотрит мне в глаза и едва заметно улыбается, так спокойно и светло, как не улыбался никогда. Я киваю ему, показывая, что я, хотя бы я, все понял. А потом замечаю, что за мной наблюдает Алиса. Она хитро улыбается, а затем прикладывает палец к губам, и я понимаю, что для всех остальных, — это останется секретом.

Ночью мне снятся леса и горы, просыпаюсь я очень рано, еще до рассвета. Вылезаю из палатки, стараясь никого не потревожить. Небо только-только начинает светлеть, еще даже не погасло несколько звезд. Я подхожу к озеру, в это время вода такая гладкая, словно стекло, нет ни ветерка, ни ряби. Я умываюсь, когда вдруг в отражении замечаю четыре размытые фигуры на том берегу. Три темные и одна светлая. Но когда я поднимаю голову, вижу только троих — Влада, рядом с ним Алису, неподалеку Олю. Странная компания. Хотя нет, видеть Алису и Влада рядом не странно, но вот почему с ними Оля? И кто был четвертый, и был ли он вообще? Я еще раз тру глаза, приглядываюсь, но ничего не меняется. Наверное, и впрямь показалось.

***

Все привычно разбредаются, занимаются своими делами, Лена рисует у озера, остальные ребята купаются и загорают, Влад с Дашей куда-то исчезли, а Костю снова отозвал в сторону Буров. Не знаю, что они там обсуждают, но лицо у Кости довольно страдальческое, и у меня такое чувство, что для него этот поход оказался ловушкой, в которую его загнал директор.

А мне все больше и больше кажется, что я теряю связь с реальностью, будто стою на самой грани между мирами, и граница такая тонкая, что стоит сделать шаг — и тебе откроется великая истина. У меня внутри что-то словно бурлит, нет сил сидеть на месте, так и хочется идти, бежать вверх по склону, все выше и дальше, к самым вершинам гор. Но почему-то мне кажется, что в этом возбуждении скрывается вовсе не радость, а печаль, словно перед разлукой.

В конце концов, я не выдерживаю, поднимаюсь от лагеря туда, где заканчивается буковый лес и начинается сосновый. Все вокруг такое яркое, непривычно четкое, я улавливаю мельчайшие детали: трещинки на сосновой коре, седой лишайник, клочьями свисающий с высохших веток; каждый шорох или трель птицы кажутся мне оглушительными, а запахи влажного мха, сосновых иголок — непривычно густыми. Я все иду и иду вверх, словно меня кто-то зовет. Солнце мерцает за ветками, как будто бежит вместе со мной, а весь мир — вращается, словно это я вращаю его каждым своим шагом, отталкиваюсь — и он проворачивается под моими ногами.

— Клим, — она окликает меня, — тихо, мелодично. Ее голос, как шелест морской волны и звон колокольчика. — Клим, — повторяет она, а потом исчезает за деревьями, и я, как зачарованный, следую за ней. Ее золотистые волосы напоминают мне солнце; она то появляется, то вновь скрывается за стволами, и я уже бегу, чтобы нагнать ее.

— Постой, — мне так много надо у нее спросить. — Подожди.

Она все же слышит меня и замедляет шаг на небольшой поляне, покрытой зеленым мхом, и солнце тоже замедляет свой бег, чтобы согреть ее теплым лучом.

— Мне уже пора, — немного грустно говорит она. От этих слов у меня сдавливает горло.

— Уже? — хриплю я, а сам думаю, что это очень странный вопрос, будто я вообще мог знать, что это случится. Почему я не спрашиваю: «Куда? Или почему?»

— Время пришло, — спокойно отвечает она. — Но мы еще встретимся, если ты захочешь, — и опять эта лукавая улыбка.

— Я так много хотел спросить… — говорю я.

— Ну что опять?! — недовольный резкий голос прерывает меня. Я с трудом отвожу взгляд от светящейся золотом фигуры и замечаю, что позади нее стоит другая, и словно тень поглощает весь свет.

— Идите. Я догоню, — спокойно отвечает Алиса. Я вздрагиваю, вдруг понимая, что это и вправду она. Хотя, чему я удивляюсь? Это ведь она и была. Или нет? Я моргаю, оглядываюсь. Кроме нас никого.

— А мы… — говорю я.

— Конечно же одни, — улыбается Алиса. — Ты что-то хотел спросить?

— Да, — я пытаюсь собрать свои мысли, вспомнить слова, но ничего не выходит. Я будто во сне, и все вокруг плывет.

— Иди сюда, — предлагает она и сама опускается на землю, опершись спиной на ствол дерева. Я тоже сажусь рядом, мох такой теплый и мягкий. — Я расскажу тебе еще одну сказку, раз уж ты пошел за мной, — говорит она тихо, и я киваю, не решаясь словами спугнуть ее.

— Это история об одном мальчике. Он жил со своими родителями в небольшом городке у моря. Его отец был рыбаком, а мама вязала рыбацкие сети. Их дом стоял на самой окраине, прямо за изгородью начинался лес, и мальчик любил ходить туда вместе с мамой. Они собирали грибы и ягоды, она рассказывала ему о разных растениях, а потом они возвращались и вместе ждали, когда отец вернется с моря. Это был очень счастливый и радостный мальчик, и звали его…

— Клим! Кли-и-им! Вот ты где. Я тебя обыскался.

Я резко открываю глаза и ошалело оглядываюсь.

— Уснул, что ли? — спрашивает Костя, внимательно оглядывая меня.

— Наверное, — мой голос звучит сипло и неуверенно. Что это было? Мне кажется, будто только что я был тут не один. Или это был сон?

— Уже солнце садится, а тебя все нет, — ворчит Костя, тяжело дыша, садится рядом и еще раз бросает на меня подозрительный взгляд. — У тебя веки красные, — говорит он.

— А? — удивленно тру глаза, на тыльной стороне ладони блестит влага. Я что, плакал? — Мне странный сон приснился, — говорю неуверенно. — Кажется, он был грустный.

— Не замерз?

— Да нет, — я еще раз оглядываюсь, будто пытаюсь найти кого-то. Уже и впрямь вечереет, солнце медленно опускается за горы, и косые лучи пронзают деревья, словно стрелы, и в них будто светлячки летают мелкие пылинки. Что-то щекочет мне кожу на щеке, и я снова стираю еще одну слезинку, а потом неожиданно для себя говорю:

— Мне было тогда лет шесть, как раз перед первым классом. Мы с мамой были у бабушки весной, а потом к нам приехал папа, и мы все втроем, еще с Джеком, нашим псом, ходили на озеро. Водохранилище, точнее. Такое же, как здесь, только поменьше. Оно было над поселком, рядом с виноградниками. Весной в него стекалось много ручьев. И чуть выше был такой маленький разрушенный колодец, часть водозаборной системы. Он очень смешно булькал, и мы назвали его водяным. А еще выше — заброшенное лавандовое поле и лес. Я помню, как папа на том поле показывал мне упражнения из тайцзицюань, которым какое-то время занимался. А еще выше, в лесочке, было место, которое мы назвали лунной поляной. Туда дожди смывали мелкую пыль с отсевных терриконов, и вся земля там была белая, потрескавшаяся на солнце, и сквозь нее прорастали невысокие кустарники. А еще там росло много примул, папа рассказывал, что ее можно есть, она очень полезная и мы насобирали целую