Дневник благодарности - Наталья Куценко

охапку, а мама потом делала с ней салат. И еще папа пытался найти в лесу родники, которые помнил, когда еще был мальчишкой. Только их уже не было, зато мы нашли другие. Он ведь там вырос… Знаешь, он там был совсем другой, не такой, как в городе… И вспоминая это сейчас я думаю, что они с мамой, на самом деле, были не такими уж разными. Я помню, как он показывал нам ворона, тот так смешно кракал и кружил над лесом; камни, поросшие мхом, и как хрустит молодыми листочками шелкопряд. Он рассказывал, как они с сестрой в детстве ходили сюда, как собирали пятикосточку и грибы, как ели дикие кислые яблоки и таскали домой оставшийся после уборки виноград; а как-то раз нашли в лесу рога оленя… Если бы этого было больше, таких моментов, может, наши отношения сложились бы иначе, не знаю… До сих пор не понимаю, как так вышло, что мы потом отдалились. Все этот глупый подростковый возраст…

Костя молчит какое-то время, а потом поднимается на ноги и тихо говорит: « Пойдем, там ужин готов».

Я встаю, делаю пару шагов, позади раздается тихий треск, я резко оборачиваюсь и успеваю увидеть, как из кустарника выпорхнула птичка, стремительно поднялась вверх и исчезла в солнечных лучах.

Мы проходим еще немного, тропинка резко уходит вниз по склону, и я опять невольно останавливаюсь. Внизу виднеется лагерь, между деревьев мерцает далекий огонек костра, а позади, в просвете между деревьями, видно горы. И странное ощущение охватывает меня, как будто наполняет свежей, чистой, родниковой водой. Костя, заметив, что я опять задержался, останавливается, но почему-то молчит. Солнечных лучей становится все меньше и меньше, будто кто-то срезает их тонким лезвием, а я не могу сдвинуться с места. Над нами высокое безграничное небо, — акварельная синева, переходящая в светло-розовые и сиреневые оттенки и полупрозрачные, словно прожилки перламутра, облака, выглядывающие из-за кромки гор. Сейчас они почему-то напоминают мне перья на самом кончике крыла огромной птицы. Горы, будто вырезанные фигурки из бумаги синих и зеленых тонов, в таком свете они кажутся плоскими, как декорации в театре теней, и невесомая дымка только подчеркивает это. Внизу, под нашими ногами, поют сверчки, их стрекот отдаётся оглушительным звоном в ушах, и у меня даже начинает кружиться голова. Мы молчим, но мне кажется, что в этой тишине гораздо больше смысла, чем во всех наших разговорах за последнее время. Медленно гаснет дневной свет, солнце уже давно скрылось за горами, уходят вслед за ним последние лучи. Они рвутся, словно струны, мне кажется я даже могу услышать этот звук.

— Забудешь, конечно. Голова вообще ненадежная штука, вечно все забывает. Зато сердце помнит все.

— Ты что-то сказал? — спрашиваю я у Кости.

— Пойдем, говорю. Что с тобой сегодня?

Что со мной? Я и сам не знаю. Последние дни, словно во сне…

Мы сидим у костра. Ночь накрывает нас и сквозь ветки видны россыпи звезд. Почему-то никто не спешит ничего рассказывать, все молчаливы, задумчивы. Влад и Даша сидят поодаль, парень что-то говорит ей на ухо, а девушка рассеянно улыбается. Буров хмурится и ломает в руке тонкие ветки, подбрасывает их в костер. Искры с шипением вырываются вверх, словно крохотные фейерверки и гаснут. А я думаю о том, как это красиво и в то же время грустно. Они загораются всего на пару мгновений, а потом незаметно опадают пеплом, который будет виден только при дневном свете. Я думаю о том, что мы тоже похожи на них. Что на них похоже практически все, что я знаю.

Раньше, я будто был слеп, и только сейчас, словно кто-то умыл мне глаза волшебной росой, я наконец увидел незыблемую, и в то же время такую хрупкую и недолговечную, настоящую красоту, что окружает меня. Я вижу это в каждом блике, в узоре теней, в каждой искре или языке пламени; мир будто стал прозрачен, и я вновь, как это уже было после похорон, могу заглянуть за грань простой грубой оболочки, увидеть суть. Я не могу объяснить словами каково это — видеть что-то, что одновременно существует всегда, и в то же время слишком изменчиво и быстротечно. Все, что окружает меня — словно искры, застывшие в воздухе, за мгновение до того, как белыми хлопьями опасть на землю, но не исчезнуть, лишь поменять форму. Такая вот печальная красота. И мне опять неудержимо хочется запомнить это видение. Был бы у меня волшебный сосуд, в который можно было бы собрать все это, сохранить, чтобы оно навсегда осталось со мной… Но искры гаснут, догорает костер, тускнеют звезды, и ночь становится днем.

А на утро, когда мы собираем вещи, садимся в автобус, я еще раз оглядываю уже пустую поляну и все никак не могу избавиться от странного чувства, будто что-то забыл и не могу вспомнить что.

***

— Какой-то ты совсем тихий в последнее время.

Костя садится рядом на скамейку. Мы только недавно вернулись, ребята разбежались рассказывать остальным и показывать фотографии; а я, закинув вещи в комнату и отмывшись в душе, вышел на улицу. Мне непривычно мало воздуха в помещении.

Из главного корпуса выходит Лена, а вслед за ней Артем. Они проходят по дорожке и, видимо, направляются к морю. Лена что-то спокойно рассказывает, а Артем кивает, и неотрывно смотрит на нее, из-за этого даже спотыкается о какую-то ветку, а я вспоминаю, что сегодня утром видел его у ворот. Похоже, он ждал нашего возвращения.

— И все-таки, я надеюсь, что все это — не просто так. Должно быть — не просто так.

— Ты о чем?

— Да обо всем, — я неопределенно машу рукой. — Я говорю о нас, об этом месте, о том, что мы, вообще, встретились. Мы будто притянулись друг к другу, сложились как пазлы. Значит, во всем этом есть какой-то смысл. В нашем существовании. В том, что я оказался здесь; в том, что ты пришел; что мы все, вообще, встретились. И наши способности, в этом тоже есть смысл. Понимаешь? У нас должна быть какая-то цель, миссия… Я не знаю…

— Мир спасти? — Костя усмехается.

— Может, и мир, — я пожимаю плечами. — Почему нет? Знаешь, все же мне кажется, что те, с кем случается подобное, ну сверхъестественное, что ли… Что мы уже не совсем люди. Глупо звучит, конечно, но вряд ли мы сможем жить обычной жизнью, если когда-нибудь вернемся. Я думаю, все те смыслы, которыми мы жили раньше, станут не важны. Что должно появиться что-то более важное, более значимое. Наше, настоящее. Как миссия, понимаешь? Как предназначение. Будто все вот это случилось для того, чтобы мы это поняли, чтобы мы пришли к чему-то важному, и потом мы сможем что-то изменить, по-настоящему сделать что-то для этого мира.

— Ох и романтик ты, Клим.

Он опять усмехается. Да уж, когда я думаю об этом, эти мысли кажутся не такими пафосными, а вот стоит сказать, и все упрощается, становится более плоским. Мне немного обидно, и я отворачиваюсь, но Костя вдруг спрашивает:

— То есть, по-твоему, все это произошло, чтобы привести нас к чему-то большему… А вот они, — он кивает на вышедших на лужайку санитарок, везущих коляски с кем-то со второго этажа. — С ними такое зачем?

— И они, наверное, тоже.

— Что они-то могут изменить? Они как… ну чуть посложнее щенка, прости, конечно, но это так. Кто из них, вообще, выживет в этом мире? Да никто, они навсегда останутся в этих стенах, прикованные к своим нянькам.

— Но ведь меня они изменили.

— Ты ж с ними даже толком не общался.

— Не общался, — говорю я грустно. — Знаешь, а я опять вспомнил кое-что, вчера.

— Опять из твоего детства?

— Ага. Помнишь, ты как-то говорил мне о тех запахах, что я чувствую, и притчу ту, ну про голубя.