Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой

Ну и досталось ему тогда. Изрядно досталось. Пару ребер сломал жандарм, три зуба выбил. Еще молочные, не жалко. И все же Владикавказ Саханджери с тех пор не любил. Понимал, что глупо, но ничего поделать с собой не мог. Хотя город-то точно не виноват. Город как город. И люди как люди.

Но — любил не любил, а защищал со всей горской отвагой. Хотя от одиннадцатой армии уже мало что осталось. Врангель и ее, и двенадцатую раздробил на части и уничтожал «восставшую чернь» яростно. Сопротивление — а сражаться горцы умеют, что осетины, что ингуши, что вайнахи — его только распаляло. В Христианском — последнем, по сути, рубеже перед Владикавказом — оборонялись стойко. Но артиллерии у Врангеля было куда больше: двое суток орудийного обстрела, и от двух тысяч защитников осталось совсем уж немного тех, что хотя бы на ногах стояли. Да еще и тиф…

И Терек врангелевские части взяли в клещи, перекрыв возможность отойти по Военно-Грузинской дороге. И разрозненные, измученные, истощенные части отходили… кому как повезет. Горы-то укроют, но туда еще прорваться надо…

Когда генерал Шкуро, которому Врангель приказал взять Владикавказ, захватил кадетский корпус на окраине, остатки одиннадцатой армии и те, кто к ним примкнул, еще сопротивлялись. Неделю еще держались. Может, и устояли бы — если бы не тиф, что выкашивал и так ослабленные части…

Сколько их, мечущихся в жару и бреду, осталось в городе — кто по домам родственников, кто в больнице? Бог весть. Саханджери не знал. И Левашов не знал. Но Владикавказ было приказано оставить — уже официально.

Там в больнице остался Хаджи — вот что жгло сильнее всего.

— Беляки зайдут злые… — хмуро, через силу проговорил он.

— Это понятно, — Левашов поморщился. — И красноармейцев будут искать остервенело, это я понимаю. Но и ты пойми. Как мы можем ему помочь?

— Значит, бросаем?

— Сокол, у меня за Хаджи тоже сердце болит, но ты же понимаешь, что мы не можем ничего поделать? Он без сознания, в бреду, как его везти? Да и не переживет он дороги. А здесь хоть маленький, но шанс. На нем же не написано, что он красноармеец. Просто больной мальчишка…

Саханджери оглянулся на угрюмое здание больницы, над которым в низких темных тучах мелькнул вдруг узкий просвет. Ярко-синий, как плащ Богородицы.

— Спаси его, заступница небесная, — забормотал он.

Лошади, оставленные в одном из дворов, уцелели. Жители, напуганные боями, частью сбежали, частью попрятались. Он уже поставил ногу в стремя, когда за штанину что-то дернуло.

Не что-то — кто-то.

— Волк? — изумился Саханджери. — Не потерялся, надо же!

С тех пор, как Хаджи подобрал щенка у тела мертвой волчицы, меховой комочек, помещавшийся в ладонях, превратился в высокого худого пса. Впрочем, нет, не пса, сейчас его волчья природа стала более чем очевидна. И неулыбчивая морда, и близко посаженные глаза, и пепельно-седая масть. Еще не взрослый волк, но уже и не щенок.

Он аккуратно, но крепко ухватился за шаровары, потянул туда, откуда люди, что пахли так знакомо, только что ушли. Левашов, коротко взглянув на закаменевшее лицо Саханджери, опустился возле на корточки:

— Не можем мы, псина, забрать твоего хозяина. Не довезем, умрет. Прости…

Тот словно понял — разжал зубы.

— Пойдем с нами, — позвал Левашов. Но, когда протянул руку — не то за ошейник схватить хотел, не то просто потрепать по голове, Волк увернулся и, резко рванувшись вправо, исчез в узком проеме между домами.

— Жалко пса, — вздохнул Левашов. — Пропадет.

— Он волк, — сухо ответил Саханджери, трогая коня. — Не пропадет.

Волк, скрытый густой тенью, смотрел вслед, потом встряхнулся и заскользил назад, туда, откуда пришли эти двое. Когда в просвете переулка показалось здание, внутри которого находился тот, без кого было нельзя жить, нашел небольшую нишу, лег и задумался. Запахов вокруг было много, нужно было найти… Найти запах, в котором сквозь отвратительную вонь мрачного здания, наполненного смертью, пробивалось что-то свежее. И еще — запах того, без которого — нельзя. И еще — это свежее было похоже на запах того, без которого нельзя… Нет, он не сумел бы объяснить. Он просто знал…

Даргавс — древнее высокогорное селение, откуда произошло большинство знатных осетинских родов. Сильно пострадал в 1830 году от войск генерала Абхазова. Сохранились сторожевые башни Мамсуровых (рядом руины их же жилой башни), Аликовых (она же башня Бадиевых), жилые башни Дегоевых, Сасиевых, комплекс Тароевых, башни Сахмановых, Байматовых, Джибиловых, а также «Город мертвых», объединяющий девяносто пять родовых склепов.

Иногда ему казалось, что по щекам, по лбу, по вискам, где болезненно остро бился пульс, скользит что-то влажное, шершавое до колючести — как собачий язык — и становилось легче. И воздух становился свежее, и виски почти переставало ломить, и тело, казалось, сейчас очнется, начнет слушаться…

Но откуда бы здесь взяться собаке? Он бы взглянул, но даже веки лежали на глазах такой тяжестью, что не сдвинуть, не то что приподнять. И бред опять тянулся, обволакивал, спеленывал. Вязкий, душный, жаркий…

Сплошным коконом… Нет, не сплошным…

Голоса вот пробивались. Вроде бы снаружи. Резкие, отрывистые. Но словно бы поодаль, не прямо над головой.

— …вывозите. Всех. На пустырь, — это говорил тот жандармский красавец, который когда-то увел из дома дядю Саханджери… Наверное, глядит, похлопывая стеком по зеркальному голенищу высокого сапога… И кинжала нет, чтобы броситься…

И нет, не может быть никакого жандарма… Это бред, просто бред…

— Господин ротмистр! — этот голос звучал иначе. Словно просил чего-то.

— Чего тебе, Шевчук?

— Так ведь как вывозить-то? Сыпняк же! Кому охота помирать, — второй голос стал жалобным, почти плачущим.

— Сыпняк от вшей случается, — в голосе «жандарма» появилась отчетливая брезгливость. — А если боишься, пусть персонал всех грузит, кто сами не подымаются.

— Они же больные! — этот голос звучал совсем иначе и как будто знакомо.

Как будто он уже пробивался сквозь липкий бред… час назад… день назад… неделю…

Больница. Он в больнице. А голос этот — врача…

— Вон