Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой

— Нет, просто подошел. И ладонь облизал, вот прямо как собака! И… ну я же правда его знаю! Хаджи к нам в аул заезжал, и Волк с ним, когда подрос уже…

— Хаджи?

— Хаджи Мамсуров его зовут.

— Мамсуров, говоришь?

— Ты же их знаешь!

— Знать-то знаю, алдары из Даргавса… Славные фамилии… Мамсуровы, Джериевы, Алдатовы, Тхостовы… да только когда Даргавс покорили, от той славы мало что осталось.

— Осталось, — упрямо повторил молодой голос. — Обеднели, но не сгинули. Мою бабку двоюродную за прадеда Хаджи выдали… Родня.

— Родня, — согласился надтреснутый голос. — И сторожевая башня в Даргавсе стоит еще…

— Не только Мамсуровых башня стоит… Но… Завтра эти опять будут по больнице ходить, они думают, там все красноармейцы. Доктора Семенова убили… и Хаджи убьют…

— Не хнычь! Хватило смелости Волка этого притащить, чего теперь-то? Бесо завтра припасы в верхнюю хижину повезет… Сумеешь с ним вынести мальчика? От меня-то помощи уже немного.

— Сумею, конечно! — радостно зазвенел молодой голос. — Если подводу к больнице сбоку подогнать…

— Иди… Предупреди Бесо, и, как вовсе стемнеет, ступайте… Бог в помощь. И Волка этого с собой заберите, нечего ему в городе делать, не ровен час, заметят…

Прикрыв глаза, он поудобнее уложил лобастую голову на скрещенные лапы. Глаза могут обмануть, даже уши могут. Запах никогда не обманывает.

Тот, кого назвали Бесо, пах овцами, дымом и немного — порохом. И совсем чуть-чуть — кровью. Не человеческой — волчьей.

Волк в первое мгновение ощерился было, но женщина с молодым голосом положила ладонь ему на лоб — и он смирился. Притворяясь обычной собакой, бежал рядом с подводой, куда уложили того, без которого жить нельзя. От него несло смертью, Волк только и сумел, что лизнуть слабую, почти неживую ладонь. Втянул воздух — из-за гибельного смрада пробивался другой запах, живой! Значит, надо лишь увезти его подальше… А наброшенные поверх тела две-три кошмы не только согреют, но и укроют от недобрых глаз…

А наверху, в горах, пахнет не смертью — травами пахнет. Камнями, по которым шныряют шустрые ящерки. Людьми тоже пахнет, но они не принесут вреда. Они помогут. И смрад, душный, убивающий, отступит, рассеется горным ветром, отпустит того, без которого нельзя жить…

1923, май

Соскочил на землю, благодарно погладил коня — от нежных ноздрей до нервно прядающих ушей. Жеребец фыркнул, клацнул зубами. Горячий, злой. Долетели птицей — а сперва-то упрямился, пытался сбросить Хаджи. Но тот справился, конечно. Да, увести чужого коня — грех непростительный. Но за четыре с лишним года он многое повидал, еще больше передумал. И, уводя коня, не сомневался ни мгновения. Да и некогда было — сомневаться-то.

Из-за кривой, точно вросшей в угол дома чинары, чья крона нависала над крышей, словно гигантский зонт, выскользнул мальчишка. Подскочил, принял поводья, присвистнул восхищенно. Конь и вправду был — на загляденье.

Но и сейчас — не до того было.

Слишком мало оставалось времени.

Совсем его не оставалось. Даже на то, чтобы спросить, как зовут этого мальчишку.

Как, ошарашенный, он не спросил имени и у того парнишки, что часа два назад к нему подбежал. Откуда и взялся-то — Хаджи не увидел. Только заметил краем глаза сверкающие брызги — мальчишка мчался босиком по мелководью — и вот бегун уже рядом.

Камбилеевка, как и положено горной речке, петляла, и здесь, почти ровно посередине между его родным Ольгинским и Базоркино, огибала, словно обнимала отлогий, практически горизонтальный участок, от которого горы как будто отступили. Ольгинское было изначально и традиционно осетинским, Базоркино — ингушским. Нет, вражды между ними не было, но вот так сложилось: там осетины, тут ингуши. И можно ли было найти лучшее место для праздника объединения горских народов?

Здесь, в почти круглой долине, хватало места и для скачек, и для прочих состязаний, без которых праздник — не праздник. В долине, хоть и невеликой, было где и всадникам посоревноваться — и на скорость, и на выучку коней, и стрелкам было где показать свое мастерство.

И лучшие певцы выйдут, и танцоры, и… да всем должно было хватить места. И каждая хозяйка за честь сочтет приготовить что-то к праздничному столу — ревниво поглядывая на кушанья соседок… И детям места довольно — как без них-то?

И не только осетины и ингуши соберутся, многие еще должны были прибыть, праздник, обозначающий рождение Горской АССР, обещал стать многолюдным. И ярким, очень ярким. Как солнце, которое с высоты своей светит — всем! Праздник-то — объединения!

Потому и особенный гость ожидался — сам «всесоюзный староста» Михаил Иванович Калинин! На агитпоезде «Октябрьская революция» он уже много где побывал, чуть не весь Северный Кавказ объехал, вот и к ним решил завернуть. Железная дорога от Ольгинского и Базоркино далековато, но Михаил Иванович сам готовил проект Горской конституции — и дядя Саханджери ему помогал! — разве мог он не приехать лично?

Известие о его прибытии пришло буквально вчера — и подготовка к празднеству стала еще напряженнее. Размечали места для скачек и стрельбы, устанавливали шатры, где гости смогут угоститься, даже для молодых матерей отдельный шатер поставили. Оно, конечно, поперек всех традиций, им бы дома сидеть, младенцев нянчить — да разве удержатся? Обустраивали лучшие места — для старейшин.

Хаджи как раз прикидывал, что еще нужно сделать, когда к нему подскочил тот мальчишка, имени которого Хаджи так и не успел спросить. Худой, невысокий, в серо-коричневом бешмете — чистом, но потрепанном. Нымат худ (для папахи пацан был то ли слишком молод, то ли слишком беден) тоже серый, шнурки на тулье лишь чуть темнее войлочной основы.

Запыхался пацан так, что едва мог говорить:

— Хаджи! Там…

Почти как тогда, когда сам он, семилетний, кинулся в амбар предупредить дядю Саханджери о появлении жандармов. И жандармов никаких давным-давно уже нет. И мальчишке нынешнему не семь, а минимум двенадцать. Но в горах все еще неспокойно, белоказаки то и дело налетают. И не только они. Может, и не случайно те жандармы вспомнились.

Мальчишка