Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой

звонить, писать, пробиваться на личный прием к Орджоникидзе или Калинину, с которым Саханджери вместе разрабатывал проект Конституции для Горской АССР, к Ворошилову, да хоть к самому Сталину! — может… да нет, не «может», наверняка сумел бы что-то изменить. Прислушались бы. А теперь время ушло.

Время!

Время утекало стремительно.

Так пробивается вода: сперва через плотину, что кажется незыблемой, сочатся первые капли, все чаще и чаще, сливаются в ручейки — и вот уже поток, сметя несокрушимую еще вчера стену, погребает под собой всё и вся…

Но Саханджери жив еще! Приговор еще не приведен в исполнение!

Значит — еще не поток, лишь первые, тонкие еще ручейки звенят-переливаются по камням, раздвигая их, подтачивая…

Нет, не ручейки точат плотину — кто-то в дверь звонит.

Может, это теперь за ним самим?

И звонок такой характерный — требовательный, длинный. И снова, и снова, и снова.

От этого звука шары в голове начинали кататься еще быстрее, еще больнее.

Теперь в дверь начали еще и стучать. Звонок продолжал дребезжать, а тот — или скорее те — кто стоял за дверью, били размеренно и увесисто. Видимо, ногами.

Пусть выламывают.

Он скомкал очередной лист с очередным черновиком, чиркнул зажигалкой — откуда у него зажигалка? Он же не курит. Подарил кто-то? Красивая, надежная. Кто мог такую подарить?

Ящик стола, откуда он достал зажигалку, так и остался открытым. Там, в глубине, черно поблескивал маузер в подарочном исполнении. Хорошая машинка, надежная.

С год назад из такого же застрелился Кузнецов. Хаджи его почти не знал, так, здоровались, сталкиваясь в коридорах управления. Было за ним что-то? Не было? Тогда казалось: наверное, было. Теперь все выглядело иначе. Что-то чувствовал Кузнецов, вот и не стал дожидаться, когда и за ним придут. Чтобы жену и дочку уберечь от клейма ЧСВН — члены семьи врага народа. Выслали бы в казахские степи, а то и похуже. Жене могли и соучастие приклеить, а осиротевшую дочку — в детдом.

Был Кузнецов где-то на карандаше или нет, теперь не узнать. Но жену с дочкой не тронули. Даже похоронили как погибшего на боевом посту. Загримировали, правда, почти до неузнаваемости. Маузер этот — машинка серьезная, тяжелая, зубы и губы превратились в кашу.

Можно еще над кадыком, под нижней челюстью, в верхней точке горла. Если дуло направить вверх, выходным разворотит макушку, но лицо останется чистым.

Хотя какая разница, он же не киношная дива…

Нет.

Этого Хаджи точно делать не станет.

Щелчок зажигалки — запах бензина ударил в нос как-то особенно резко — и скомканный черновик вспыхнул, обжигая пальцы.

И еще те, что бросил в корзину для бумаг…

И тот, что, не попав в корзину, спрятался под стулом.

Надо все очистить. Быть может, тогда голова заработает.

Кто бы ни ломился в квартиру еще десять минут назад, в дверь колотиться они перестали. И кнопку звонка отпустили…

Может, все-таки «товарищ Сталин»?

— Ты дом решил спалить? — голос раздался прямо над головой.

— Ты… как ты… — Хаджи развернулся так резко, что едва не упал вместе со стулом.

— Тю! — насмешливо протянул Левашов. — Твои замки не то что гвоздиком, щепкой открыть можно. Непорядок, кстати. Какой же ты разведчик-диверсант, если собственный дом у тебя нараспашку. Заходи кто хочешь, бери что хочешь…

Следовало, наверное, удивиться. Левашов, конечно, старый друг, его еще Саха… Стоп. Вот об этом даже думать нельзя. Не сейчас. Слишком больно. Просто — старый друг, с которым видитесь вы, может, раз в год, может, и реже.

Изредка Левашов наезжал то в Москву, то в Питер, отыскивал Хаджи, тащил в какую-нибудь чайную. Со стороны это, должно быть, смотрелось странновато: два здоровых мужика сидят и пьют чай. Долго сидят. И без единой бутылки на столе — только чайник да чашки. Давно у них так повелось. Здешние вина — они ведь совсем не то что там, дома. Не потому, что те вкуснее. Может, и нет. Но те — они ведь не для того, чтобы захмелеть. Они — чтобы к силе прикоснуться. Наполниться ею. Светом ее, жаром ее. Лоза благодарно впитывает то, что щедро дарит солнце. И так же щедро отдает людям свою кровь, которая вся — тот солнечный свет.

А если уж хмеля ради — чтоб все трын-трава, чтобы сам черт не брат, чтобы папаха облака задевала — на то чача имеется.

Сейчас у него и чачи нет. Не вовремя Левашов приехал.

Но все же Хаджи и впрямь не удивился. Словно тот каждый вечер заходил.

Спутник же Левашова вызывал куда больший интерес. Зачем старый друг привел кого-то? И кого, собственно? Рассмотреть незнакомца не удавалось. Взгляд словно соскальзывал, расплывался…

И в голове звенело — тоненько-тоненько, словно жаворонок, заведя свою песню, не прерывая ее, поднимается все выше, выше, выше…

От трели этой в высоком небе — таком высоком, что жаворонка и не слышно почти, но все-таки ты помнишь, что песня его жива — от солнца, что свет льет безудержно, что глаза слепит… И закрыть их хочется…

И голова клонится ниже, ниже, ниже…

— Что ты с ним сделал?

— Я? — спутник Левашова пожал плечами. — Устал парень. Совсем себя съел. Отдохнуть ему надо.

— И долго он будет… отдыхать?

— Минут десять, думаю, четверть часа максимум…

Очнулся Хаджи через одиннадцать минут. Впрочем, ему самому показалось, что и мгновения не прошло, что веки опустились и поднялись почти тут же…

Однако голова стала ясная, и не звенит ничего, и свинцовые шары перестали биться о стенки черепа, укатились куда-то.

— Я у тебя на кухне похозяйничал, извини. — Левашов расставлял на столе всякое чайное. Изюм на отбитой с одного края тарелке — откуда? Сморщенные коричневые комочки пахли солнцем.

Чай обжигал губы.

— Знакомьтесь, — усмехнулся старый друг. — Это вот и есть Хаджи. А это… — Левашов на мгновение замялся, и спутник его представился сам.

— Фомич.

— Это… фамилия? — не