Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой

Оранжевые мячики в плетеной корзине, висевшей на перекинутом через плечо оборванца ремне, — и впрямь были хороши. Один взгляд — и рот наполнился слюной, словно уже почувствовал кисловатую сочную мякоть…

Оборванец замычал, одновременно и кивая, и мотая головой.

— Он еще и немой! — с едва скрываемым отвращением передернулся Филиппо.

Но «немой» вдруг забормотал что-то, то и дело крестясь и призывая Мадонну.

Кроме Мадонны, в этом бормотании ничего было не разобрать.

— Каталонец, что ли? — спросил Уго, хотя ему было наплевать, на каком языке болтает бродяга. — Или баск?

Тот пожал плечами, как бы не понимая, но головой закивал утвердительно:

— Си, си, сеньор, — и подсунул корзину, едва не упираясь в ремень гвардейского мундира. Не то не понял, о чем его спрашивают, не то и ему было наплевать. Ему надо товар продать, а все прочее кому интересно?

Гвардеец, устало вздохнув, ткнул в содержимое корзины:

— Сколько?

Оборванец опять закивал, повторяя:

— Синко, синко, синко, — и растопыренную грязную пятерню показывал, чтоб понятнее.

— Да ты спятил! Они у тебя золотые, что ли?

Пальцев тут же стало четыре… потом три…

Когда торг завершился — довольно быстро, — дюжина апельсинов образовала веселую оранжевую горку на обочине (складывать их, за неимением подходящей сумки, гвардейцам было некуда), а оборванец подхватил несколько полегчавшую корзину и, все так же не то прихрамывая, не то приплясывая, ловя на каждом шаге сваливающиеся альпаргаты, двинулся прочь.

Минут через десять он свернул в сторону, остановился у невысокого каменного парапета — внизу струился скудный ручеек — поставил корзину наземь, прислонился к складывающим ограду валунам, повел плечами. Возле гвардейцев он казался щуплым и низкорослым, но сейчас любой, кто его увидел бы, скорее восхитился бы и осанкой, и разворотом плеч, и уж точно счел бы бродягу высоким. К счастью, оценивать стати бродячего торговца было некому.

Вокруг он глядел лениво, равнодушно. Отдыхает человек, каждому ясно. Постояв немного, оборванец пошарил за пазухой, извлек скомканную грязную тряпку. Или, быть может, бумагу — потому что, развернув комок, бродяга принялся что-то на нем черкать извлеченным из тех же неиссякаемых лохмотьев огрызком карандаша.

Вскоре и бумага, и карандаш вновь исчезли, корзина повисла на плече, перекосив его, — бродяга, сразу став ниже ростом, поковылял дальше. Шел он неспешно, то и дело останавливаясь, чтобы отдохнуть. Где-то на востоке лежал Мадрид — далеко, пешком и за месяц не дойдешь. Но бродягу это, похоже, не беспокоило.

Солнце меж тем неуклонно опускалось все ниже и ниже и наконец коснулось горизонта, разливая закатное пламя чуть не на полнеба. Нижняя багровая полоса, светлея, становилась желтой, почти золотой, а выше протянулось длинное легкое облако — почему-то опять красное. Оборванец усмехнулся — закатное небо повторяло испанский флаг. Только там, где полагалось быть гербу, из нижнего багрянца торчал тонкий темный зуб — не то останки одной из старых крепостей, не то каланча пожарная, не то просто обожженный молнией кипарис. Прикинув направление и расстояние, бродяга кивнул каким-то своим мыслям.

Хлябающие альпаргаты отправились в глубину корзины, на ноги бродяга натянул извлеченные оттуда же невысокие мягкие сапожки, тоже на веревочной подошве — и сразу зашагал куда быстрее. Когда совсем стемнело, свернул в сторону и устроился возле двух сомкнутых валунов, над которыми нависали ветви — в темноте не понять было, что за деревья. Огня бродяга разводить не стал, выудил из корзины завернутый в тряпицу хлеб, сжевал, отпустив мысли бродить как придется. Обтянутую кожей флягу побултыхал и сунул опять за пазуху. Медленно съел апельсин, потом еще один, завернулся в кошму, извлеченную из-под тех же апельсинов, — и закрыл глаза…

Следующим вечером бродячий торговец, чья корзина почти опустела, постучал в окошко стоявшего на отшибе дома. Невеликого, небогатого, угрюмо-молчаливого. Но — живого: из-под рассохшейся ставни пробивалась тоненькая полоска света.

Дверь, скрежетнув по неровной каменной плите, распахнулась почти мгновенно. Тот, кто ее открыл, остался невидимым, даже не выглянул, наоборот, смутной тенью отступил вглубь, давая гостю войти:

— Вчера тебя ждал, — сообщил он вместо приветствия. Тревоги в его голосе, однако не слышалось. Как и акцента, хотя русский язык точно не с молоком матери впитался. — А ты опять живой?

— Что мне сделается, — на том же языке ответил оборванец, принявшись сдирать с себя лохмотья. — Вот помыться бы и переодеться, это да. Воняет, — он брезгливо сморщился. — Пока брожу, оно и нормально, оборванцу благоухать не положено. Но раздражает…

— Добыл чего?

— Много чего. Как обычно — оружейные склады, гаражи, казармы…

— Людей видел?

— Видел… Мало их осталось.

— В горы ушли?

— Кому повезло — те в горах, а кто не успел — ну сам понимаешь. Но видел, разговаривал. И по передвижениям есть кое-что и любопытное. Вымоюсь — расскажу. И нарисую, и напишу. И по людям, и по прочему всякому.

Мыться пришлось в закутке, где стояла лохань и висела на гвозде грубая и не слишком новая, но чистая простыня — вместо полотенца. Два ведра холодной воды, ведро кипятка, что еще нужно усталому путнику? Бывший оборванец жмурился и фыркал от удовольствия.

— Слушай, Ксанти… — начал вдруг хозяин дома — а может, и не хозяин, а временный жилец. — Вот ты говоришь — много всего. И каждый раз так. Но я не понимаю. Как у тебя получается, по-испански же ни слова не знаешь?

— Десяток-другой все же знаю, — отозвался гость, яростно растираясь грубой тканью. — Да и сейчас не слушать надо, а смотреть. Где, что, куда, сколько. Глаза-то при мне. Переодеться дай…

1936, октябрь

Паулина тряхнула головой — отражение сделало то же самое, волосы взлетели и улеглись. Простая рубашка, простые брюки. На военную форму похоже. Но форма ей не полагалась. Как и многим, многим другим. Ничего, и так хорошо. Еще раз тряхнула головой… Дурочка. Главное — не прическа, главное — то, что под ней. А под ней — порядок. К первому рабочему дню — готова.

Готова ли?