Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой

Была бы коса, можно было бы расчесывать — и успокаиваться. Но какая уж коса с такими приключениями. В Аргентине, когда мама Розалия только родила Аделину, у Паулины были косички. Или это сейчас ей так думается? А никаких косичек и не было, а были они у подружек, которым она завидовала? Где теперь те подружки? Одни воспоминания, и то смутные. И от красивого имени Паулина половина осталась. Лина.

Товарищ Лина.

Испания оказалась похожей на брошенную где-то там далеко Аргентину. Хорошо ведь жили, отец начал в советском торгпредстве работать, зачем кому-то понадобилось перевороты устраивать? Маму с папой схватили. Аделина плакала, Паулина, хотя и тряслась, как овечий хвост, на нее цыкнула — не время. Что, если с настоящим обыском придут? В четыре руки быстро перетаскали отцовские книги и бумаги к соседям — и все обошлось! Маму выпустили сразу, его чуть позже. И, конечно, сразу скомандовал — бежать надо. Раз обошлось, в другой может оказаться хуже. А Россия, откуда он когда-то и бежал в Аргентину, теперь советская, никакой охранки, никаких жандармов. Примет же.

Приняла.

В Испании небо высокое, точно как в Аргентине. И пахнет апельсинами — тоже точно так же. А в Москве скоро снег пойдет, и небо низкое, холодное. Только люди теплые. Даже когда только приехали, Паулина еще и по-русски не говорила толком, а люди уже улыбались, помогали. Она сердилась: почему давным-давно не выучилась? Русский был у мамы с папой «секретный язык», вот и не стали дочерей учить. А язык-то — ух, сложный.

Справилась.

И сейчас справится. Отец когда-то с царской каторги бежал, а она что, хуже?

Она даже не знает, к кому отца сейчас приставили переводчиком. И правильно, что не знает. И в Мадриде виделись всего однажды. Но у него все хорошо. И у нее будет. Она сильная.

И этот… полковник Ксанти… Если хоть четверть того, что о нем говорят, — правда, Лине фантастически повезло. Она ведь жаждала настоящего дела? Вот, сейчас… Все-таки первое впечатление — это важно. А она даже не попыталась как-то… улучшиться. Соледад вон в платьях шелковых щеголяет, помада у нее парижская, туфельки опять же, а Паулина, как приехала, все в штанах да в рубашках. Ну и куртка, это само собой, осень выдалась холодная. К чему прихорашиваться-то? Она же не романы крутить приехала, а работать!

Может, этот полковник старый совсем?

Или наоборот?

Лина, соберись. Какая тебе разница, какой он? Ты работать рвалась, вот и работай…

Постучи уже в дверь указанного номера и…

Вместо того чтобы отозваться сухим «войдите», хозяин встретил новую переводчицу на пороге.

Господи, нет!

Он не должен быть… таким!

Глаза темные, а в глубине словно огонь горит. Пальцы сильные, но — чуткие…

Лина!

Где-то под ребрами тоже словно огонь вспыхнул. И сердце зашлось. Замерло. И — понеслось вскачь. Щеки заполыхали. Что он подумает? Еще и смотрит так… нет, не оценивающе, а… Как будто Лина — это пишущая машинка, и он взглядом проверяет, можно ли начинать печатать, не надо ли ленту заменить или вовсе перебрать и смазать агрегат…

Хаджи глядел на присланную из Москвы переводчицу, как глядел бы на любого новобранца, он привык оценивать пополнение сразу: не будешь знать, кто на что годится, грош тебе цена как командиру, такого наорганизуешь, что лучше бы и не лез.

Краской девчонка залилась стремительно и густо. Испугалась, что ли? Губы едва ли не трясутся, кулачки стиснула. Вправду девчонка совсем. В личном деле написано, что ей двадцать четыре года, а на вид — и двадцати нет. Так-то он и сам всего на десяток лет старше. А воевать начинал, и младше был. Но он-то — мужчина.

— Александр? — спросила вдруг девчонка.

— Ксанти, — коротко поправил он.

Его все называли именно по указанной в документах фамилии — Ксанти. Александр было слишком длинно. Да и в сочетании с легендой — полковник из Македонии — имя вызывало усмешку. Впрочем, кроме него самого, кажется, никто больше и не думал, как это звучит — Александр Македонский. Тот, кстати, тоже совсем юным воевать начал. Правда, умер рано. Хаджи сейчас старше…

— Почему македонец? — спросил он тогда Фомича.

— Ну не англичанин же, — фыркнул тот. — И мордой не вышел, и говоришь не очень. А на Балканах полное смешение языков и народов. Не меньше, чем на твоем Кавказе.

— То есть для подтверждения македонского происхождения я могу, к примеру, по-осетински заговорить?

— Почему нет? Да и при чем тут происхождение? На Балканах и вправду каша, так что македонский полковник может оказаться кем угодно, хоть французом, хоть эскимосом. Для эскимоса у тебя физиономия неподходящая, а для македонца — в самый раз. Да никто вообще внимания не обратит, чего ты прицепился. Байрон в рядах гарибальдийцев сражался, и никого не беспокоило, что он англичанин.

— Байрон не прикидывался итальянцем.

— Вот далась тебе та легенда, — оборвал его Фомич почти с досадой. — Тебя ж не в глубокий тыл хитрого и коварного врага забрасывают. Македонский полковник — это так, для приличия. Формально же никто никого в Испании не поддерживает, чисто внутренний конфликт. Хотя тот же Гитлер коллеге легион «Кондор» пригнал, в котором истребителей полк и бомбардировщиков не меньше, да и прочим не обижает, про Муссолини и не говорю, за Франко прямо итальянские легионы воюют, что авиация, что танки, что пехота. Толку от них поменьше, чем от немцев, но воюют же.

— А почему Ксанти? Это что-то означает?

— Вот привязался, — пресек его вопросы Фомич. — Документы есть? Есть. Отличные документы, лучше настоящих. Вот и вперед.

Александр Ксанти, македонский полковник. Разрешено ношение оружия…

Девчонка эта, Лина, кажется, про Александра Македонского догадалась. Потому и обратилась не «товарищ полковник» (что, если придется день за днем работать бок о бок, будет и вправду слишком длинно и неудобно), а «Александр». Здесь многие друг друга только по имени и называли, пусть бы и были эти имена выдуманными.

Чего испугалась-то? Глядела на Ксанти, как ожившего героя древних легенд. Геракла какого-нибудь или, с учетом обстоятельств, Одиссея. Впрочем, он