Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой

— Молодцы, — бросил он ободряюще. — Кроме вас, остальные попусту сходили.

— Да мы тоже, считай… Не мог он еще чуть-чуть… — Хосе чуть не плакал.

Отличный командир, но — сколько ему? Двадцать четыре? Двадцать один? А то и еще меньше.

— Погоди, Хосе. Вы точно молодцы. И руки опускать рано.

Присев возле тела, Хаджи-Ксанти вытащил нож, сунул под окровавленную повязку, дернул — два куска полотна взлетели и опали по сторонам, как два окровавленных крыла.

Кажется, он зацепил и мундир — тот распахнулся с характерным треском, освобождая…

За спиной кто-то утробно захрипел — его тошнило.

Что ж, ребятушки, война дело такое — вонючее.

Ранили лейтенанта не только в грудь. Живот разворотило, пожалуй, еще сильнее, и нечто скользкое, то красное, то сизое, то белесое лезло оттуда, так что запах сшибал с ног.

Возможно, зацепил Ксанти вовсе не мундир, а ремень, а то и брюшную стенку — и та расселась, выпуская наружу кишечник. Ранения в живот — самые, по правде сказать, жуткие. Не кровью, а этой вот отвратительностью. Мамсурову доводилось уже такое видеть — и, случалось, раненые и выживали даже, этому парню просто не повезло.

Однако пользу он еще может принести. Случается, и мертвые говорят…

Дышать приходилось через раз — внутренности человеческие пахнут отнюдь не розами. И мундир, пропитанный не только кровью, скользил под пальцами. Но… брезгливости тут точно не место.

Кожаная обложка во внутреннем кармане кителя потемнела, скользила, точно гнилая, липла к пальцам. Но промокла все же не насквозь, толстая кожа сохранила спрятанные под нее документы. И они даже не воняли. И кровью хозяина обагрились лишь только по краям. Несколько писем — похоже, личные. Но читать надо. Мало ли… Ага, тут не только письма, но и вот что-то служебное…

И Хосе, и остальные смотрелись бледно. В буквальном смысле бледно. До зелени. Но тот, что стоял рядом с командиром своим, когда Мамсуров поднялся, сумел спросить — пусть голос его и дрожал:

— Убрать?

Хаджи кивнул, но тут же пожалел парней:

— Погодите немного. Накройте только чем-нибудь. Брезент найдется?

Брезент появился точно из воздуха. И запах, когда тело накрыли, стал вполне терпимым. А от документов пахло лишь кровью, и то не особенно сильно.

Девочка справится.

Она так и сидела в той комнате, где Теодор вправлял ему мозги. В уголочке, нахмурясь, листала блокнот.

— Товарищ Лина? Работа есть.

Окровавленную неровную пачечку она приняла бестрепетно. И так же бестрепетно стала просматривать документы, откладывая в сторону.

Покачала головой:

— Ничего… — кажется, ее это огорчило так, словно от нее зависело, найдется ли что-то в бумагах. — Ничего… В официальных документах — про ремонт, про механика, про замену экипажей… Письма от матери, пишет про какую-то Лусию, которой скоро рожать…

— Совсем ничего? — не дожидаясь ответа — действительно, очень глупо рассчитывать, что если переспросишь, переводчица сообщит что-то иное — он потрепал расстроенную девушку по плечу.

И вернулся во двор, где под грязным, кое-где и драным брезентом (спасибо, такой нашли) лежали останки лейтенанта-танкиста.

Явившийся откуда-то Рауль глядел на брезент, морщась. А когда Хаджи стянул покрывало, парня и вовсе перекосило:

— Он тут так и будет? Провоняет же все. Закопать надо…

— Ксанти, я могу… — старый Педро словно и не чувствовал запаха. — А то, вишь, нежные они. Молодые. Их бы под Мукден, вот там все кишки наизнанку…

— Погоди.

Хаджи опять присел возле тела, поворочал его, стаскивая китель, осмотрел еще раз — может, что-то потайное пропустил?

Ничего потайного в кителе не обнаружилось, пришлось спускаться ниже, к остаткам галифе. В этих карманах тоже ничего не было. То есть ничего полезного. Зажигалка, еще какие-то мелочи вроде обломка карандаша — и все. Но и галифе следовало осмотреть с той же тщательностью. Ну не может же быть такого, что все — все! — группы сходили впустую! Может, шепнул в голове ехидный голосок. Тебе ли не знать, как бывает.

Бывает, да.

Но кто бы знал, до чего мысль отправлять разведку заново кажется отвратительной. Нет, не отвратительной — бессмысленной. Хаджи чувствовал утекающее время так, словно сам был часами, и секунды безжалостно текли из верхней колбы в нижнюю, обдирая внутренности, складываясь в минуты, заставляя сердце болезненно сжиматься.

Нет, упрямо подумал он, не может быть. Чего-то не хватало в тех документах, что лежали в кожаном бумажнике. Он нутром чуял, что лейтенант еще не все «сказал»…

— Что, сапоги понравились? — голос Рауля сквозь прижатый к носу платок звучал гнусаво. — Или ты и штаны с него снимать собрался?

Не нравился гордому республиканцу пришлый «спец». Да и черт с ним, Хаджи не бриллиант, чтобы всем и каждому нравиться. Правда, вечные эти подначки и это «не нравишься ты мне» ох как подрывают дисциплину, с которой у ребят и так не очень. Но вот прямо сию минуту это не самое важное.

И он, вместо того чтобы хоть немного одернуть Рауля, только головой мотнул.

Потом. Все это — потом.

Тем более он отлично понимал, насколько странно сейчас смотрится. А Рауль истолковывает эти странности так, как ему понятно и удобно.

На деле же все просто: чтобы осмотреть галифе как следует, вплоть до внутренних швов, нужно их снять, а для этого сперва стянуть с мертвеца сапоги…

Хорошие, кстати, сапоги…

До галифе он так и не добрался — остолбенел. Ненадолго, на секунду-другую, но — застыл, согнувшись, с сапогом в руках, точно сказочный пещерный тролль, застигнутый восходом солнца. Отличная скульптурная композиция — памятник самоуверенности и тупости.

Идиот! Возомнил себя гениальным разведчиком! Карманы он осмотрел! Мертвецы у него разговаривают!

Как ни злился он на себя — потерял не меньше часа, — но показывать свою злость не стоило. Ему верят. Не все, конечно. Не один лишь Рауль то и дело «пробует спеца на зуб», но по большей части — верят. Когда только прибыл, практически все глядели настороженно,