Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой

Страх там не страх, переводила отлично. Правда, в ее русском проскальзывал почти неуловимый акцент, словно родным языком для нее был именно испанский. У Соледад похожий выговор. Но она точно местная. Интересно, откуда же эта «Лина Аргенти»? Жила, как все «мексиканцы» (почему-то именно так называли советских спецов), в «Гейлорде». И на испанку совсем не похожа…

Впрочем, это все пустые размышления. Мамсуров и вовсе предпочел бы переводчика-мужчину. Но мужчины исполняли другую работу. Более мужскую. И вообще: кого выдали, того и выдали. Главное — работает.

Говорят, по первому впечатлению судить не стоит, но — почему, собственно?

С первой растерянностью справилась моментально, собралась, переводить начала с ходу, практически синхронно, лишь иногда прерываясь для уточнений географии или местных реалий. Не мямлит, не запинается. Посмотрим, не станет ли в обмороки падать при обстрелах, но в совсем горячих местах ей бывать и не придется… ну… вероятнее всего. А в целом — толковая.

И парень, один из местных республиканских информаторов, глядит на нее не как на красивую девушку, а как на товарища. И все же — Хаджи умел видеть — зреет в этой коротко стриженой республиканской голове мысль: неплохо бы пригласить красивую сеньориту в какую-нибудь таверну…

А вот нечего! Обойдется. Красивая сеньорита — не для тебя, парень. Некогда ей по свиданиям расхаживать.

— Где? — он поглядел на парня строго: дескать, не отвлекайся.

И тот продолжал — а девчонка так же деловито переводила:

— Отец сказал, в старую конюшню возили. В латифундии когда-то лошадей разводили, потом бросили, потом… Неважно. Но разгружались там. А откуда обстреливают, он не знает…

Откуда обстреливают — не тот вопрос. Места франкисты меняют. Да и подорвать временную точку, как правило, сложно. Да и бессмысленно. А вот снарядный склад — совсем другое дело.

— Грасиас, камарад, — «спасибо» было одним из немногих слов, что он запомнил почти сразу. Ну и «товарищ», конечно.

— No pasaran! — кулак парня взметнулся к плечу.

Этого девчонка переводить не стала — и так ясно: они не пройдут.

— Но пасаран! — ответил Хаджи. Нет, не Хаджи — Александр Ксанти. Македонский полковник.

1936, ноябрь

— Лучше бы я сам пошел…

Наверное, он сказал это вслух, потому что Теодор, почти не пытавшийся быть похожим на испанца — в конце концов, в интербригадах были все: и итальянцы, ненавидящие не столько Франко, сколько своего «дуче», и немцы, так же ненавидевшие фюрера, и австрийцы, и французы, был даже американец из Айдахо — Теодор (да Федор он, Федор! с такими-то белесыми бровями и носом картошкой) постучал Мамсурова по макушке согнутым указательным пальцем.

— Сам понял, что глупость сказал?

Тот кивнул.

За два месяца он уже успел неплохо наладить работу: разрозненные партизанские отряды начали превращаться в единую сеть. Некоторые даже рациями удалось снабдить. Без особого, правда, толку: тяжелые, громоздкие, хрупкие, они больше сил требовали на заботу, чем приносили пользы. Вот если бы передатчики можно было носить с собой… Но чего нет, того нет. Может, когда-нибудь инженеры и сумеют уменьшить конструкцию — без потери надежности — до размеров хотя бы кирпича, вот это был бы прорыв! А пока связь сводилась к посыльным. Которым приходилось ходить через линию фронта. И далеко не всегда главной опасностью были франкистские патрули. Республиканцы на своих постах считали каждого, кто идет «оттуда», шпионом, которого проще сразу пристрелить.

Но пока справлялись.

И диверсий стало не только больше, они стали более результативными, что ли. Спору нет, здешние партизаны и без него то и дело что-то да взрывали. Но, кажется, выбирали цели не столько по их значимости, сколько по их доступности и эффектности. Так что ему приходилось убеждать, доказывать, да просто объяснять, чтобы как дважды два… И получалось. Испания была и похожа, и непохожа на родной Кавказ, но горы — они и есть горы, горы он знал. Даже больше: он их чувствовал. Тут и там взлетали на воздух то арсеналы франкистов, то мосты, то критически важные шоссе, то железнодорожные пути — он старался, чтобы попадало по узловым развязкам, но тут уж как повезет.

И все же этого было бесконечно мало! Республиканцы как дети радовались каждой, даже самой небольшой победе, а Мамсуров видел ясно: они — проигрывают.

Что толку от бандерилий, утыкавших бычью холку — быку больно, он теряет кровь, но это пустяк, в сущности, равно как и старания пикадоров — если матадор не успеет воткнуть свою шпагу, разъяренный бык уничтожит всех — и его самого, и пикадоров вместе с их лошадями, и бандерильерас…

Причем матадору-то нужно нанести всего один смертельный удар. А тут, выиграв локальное сражение, запросто можно проиграть их обожаемую Республику.

И мятеж тот поначалу всерьез не приняли, да он и выглядел глупостью. Эдаким беспомощным всплеском — сам потухнет. Вот и доигрались…

Дело ведь даже не в том, что франкистам активно помогают и Италия, и Германия, и те, кто вроде как демонстрируют собственное невмешательство, как те же Британия с Францией. И танки дают, и самолеты, и артиллерию. И войска, кстати. И кадровых военных «на той стороне истории» куда больше. Именно кадровых. То есть тех, кто понимает не только в стратегии и тактике противостояния — тех, кто понимает важность дисциплины. В армии нет и не может быть никакого «равноправия», черт бы вас побрал, свободолюбцы вы наши!

У республиканцев же не армия, а лоскутное одеяло, на живую нитку сметанное. И воины ведь отличные — и отважные, и умелые, и стойкие, и неглупые… И очень, очень, очень гордые. В России после революции как-то оно попроще было. Может, потому, что иностранная интервенция была откровенно иностранной, может, потому, что те, кто предпочитал совсем уж оголтелую «свободу», как-то сами собой оказались по «ту» сторону. Анархисты вон за Советы не сражались, а здесь — пожалуйста, анархисты, разумеется, за Республику — потому что они «за свободу». Главный-то их, Дуррути, дядька не без мозгов, но какие там главные у анархистов? Свои же съедят. Ну