Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой

— Неважно, — отмахнулся тот. — Важно другое.

Левашов поднял один из недогоревших черновиков:

— Он тут письмо Сталину сочинял.

— Да это понятно. Калинину еще не написал?

— Но разве…

— Значит, не написал. Это хорошо.

— Саханджери… — дядино имя оцарапало горло.

— Знаю, — буркнул Левашов.

Хаджи упрямо мотнул головой:

— Если бы я год назад спохватился. Или когда к десяти годам приговорили. Думал, разберутся, глупость ведь. Какой из него троцкист?

— После убийства Кирова многих потянули. А Сокол с ним близок был.

— Но я мог…

— Ничего ты не мог. Даже Калинин… Я с ним говорил, он тебя хорошо помнит. А с Саханджери и вовсе вместе работал, и тоже понимает, что бред это. Но даже он…

— Надо просто объяснить!

— Сгинешь, — негромко бросил Фомич.

— И пусть…

— Дурное дело нехитрое. Да только… — Гость прищурился так, словно в прицел смотрел, и голос стал жестким и холодным: — Тебя государство сколько учило? Знаю, ты тоже для государства немало сделал. Но пока что… Ты же не собираешься теперь обидеться на весь белый свет? — И голос вдруг снова помягчел: — Когда за бандами охотился, близкие твои гибли?

— Бывало.

— А бывало так, что и с той стороны был кто-то из твоих близких?

Хаджи лишь плечами пожал — горы же, там все друг другу в той или иной степени близкие. Хотя и воевать друг против друга это никому не мешает. Но Фомич понял нехитрую эту жестикуляцию, кивнул:

— Вот видишь. Люди разные. Дядя твой… думаешь, он один под эту лавину попал?

— Лес рубят, щепки летят? — горько бросил Хаджи.

— И летят, — согласился тот. — А ты, рассердившись на топор, и свою голову под него хочешь сунуть?

— Но…

— Если уж так хочется сгинуть, сделай это с пользой.

1936, сентябрь

Вот кто додумался, что на патрулировании нужно быть непременно в мундире? Новый капрал, что требовал неукоснительного исполнения всех пунктов правил, сам бы попробовал! Сукно-то вроде и неплохое, но уже через час — как те латы, что стоят в галереях и парадных залах Альгамбры или какой-нибудь еще Понферрады. Сосед-оружейник когда-то рассказывал про такие доспехи, восхищался. Правда, говорил, что в огнестрельной стычке от этих железок толку немного. Да и неудобно в них, что двигаться, что даже хотя бы дышать. Но — красивые, что да, то да. Мундир вот тоже красивый, а жить в нем тяжко. Голова под черной треуголкой грелась, как арбуз на бахче. Уго сам видел треснувшие. И учитель истории когда-то давным-давно рассказывал про старинные казни: черное ведро на голову, а приговоренного — к столбу посреди площади. Вроде как голова тоже трескалась, как те перегретые арбузы.

И ведь не сказать, чтобы солнце пекло так уж сильно, все же сентябрь — не июль. Даже в Испании. Торчащее поодаль оливковое дерево-дичок, чахленькое и кривое, тени практически не давало, и подходить смысла нет. Пыль, поднятая проехавшими недавно грузовиками, кажется, и не думала опускаться, висела в воздухе, так что собственное горло казалось чужим, сделанным из картона. Вон там, за поворотом, имелся колодец, но пока до него дойдешь, вовсе упаришься. Да и с дороги уходить не стоит, вдруг капралу приспичит патрули проверять.

Эх, вот завалиться бы сейчас в таверну старой Гарсии! В подвальчике всегда прохладно, а вино в бочках, что хранятся в погребе, который еще ниже, вовсе не нагревается, вину же надо, чтоб и зимой, и летом ни холодно, ни жарко. Иначе испортится. И лед у хитрой сеньоры не переводится. Да и колодец у нее собственный на заднем дворе, вода в нем ледяная, аж зубы ломит. И вино неплохое. А пополам с ледяной водой и вовсе… Э-эх! Маркос бы сквозь пальцы поглядел на такое нарушение службы, а вот новый капрал живьем съест.

— Эй! — гвардеец взмахнул рукой, подзывая бредущего по обочине оборванца с грубой плетеной корзиной наперевес.

— Зачем тебе этот грязный червяк? — поморщился второй.

Оборванец и впрямь выглядел так, что приближаться не хотелось. Но: жажда замучит — и из лужи напьешься. Подошел бродяга, не то прихрамывая, не то приплясывая — альпаргаты на веревочной подошве так и норовили свалиться с грязных ступней. И корзина тянула его вниз. Но рядом оказался неожиданно быстро. И вблизи впечатление не обмануло. От бродяги попахивало. Даже пованивало. Немытым телом, давно — а может, вовсе никогда — не стиранной одеждой. Хотя назвать эти лохмотья одеждой значило бы сильно им польстить. Однако над корзиной висело густое облако апельсинового аромата — что примиряло с отвратительным видом торговца.

Впрочем, кого примиряло, а кого и не очень.

— Убирайся! — второй гвардеец сморщился еще сильнее, казалось, его сейчас стошнит.

Пожав плечами — корзина качнулась, правый сандалет опять попытался свалиться, но был ловко подхвачен — бродяга отступил.

— Погоди, — остановил его Уго.

— Ты что, и вправду собираешься что-то покупать у этого вот… — его напарник заметно передернулся. — Он же омерзителен!

Вот даровала Мадонна напарничка! Филиппо он, видите ли! Королевское имечко! Младший сын мелкопоместного гидальго, у которого всего достояния — дворянство да клочок земли, где три козы пасутся, — Филиппо-то ведь даже не наследник, а гонору — словно он как минимум герцог Альба. Когда республиканцы титулы все отменили, такие вот прямо из штанов выпрыгивали от возмущения. Сейчас вот вернули, вот он и задирает нос, хотя что толку с его дворянства? И в таверну к Гарсии не ходит — вроде как из брезгливости, а на самом деле — заплатить нечем. Небось все семейные доходишки уходят старшему сыну, те традиционно — армейцы. Младшему же пришлось вот в Гражданскую гвардию — называется-то красиво, да только та же полиция, только не в городах, а по окрестностям. Сейчас, правда, времена настали такие, что выслужиться можно откуда угодно, да только заносчивым болванам, вроде Филиппо, не светит. Вслух, однако, Уго ничего этого не сказал, только сморщился, но не брезгливо, а пренебрежительно — и относилось это пренебрежение отнюдь не к оборванцу:

— Да плевать мне на его вид,