Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой

Огромное внимание вопросам просвещения уделял председатель Центрального исполнительного комитета Калинин.

— Товарищ Левашов, я человек не военный, но раненых повидать пришлось. Нехорошая у него рана. Рука заживает, а вот нога… того гляди, антонов огонь полыхнет… И дай бог, чтобы только ногу отнять пришлось, а то… знаете, наверное?

Левашов знал, конечно, как не знать. Он еще мальчишкой совсем был, когда деревенский кузнец, пропоров ногу гнилым сучком, отмахивался от жены, тащившей его в больницу, — недосуг, мол, страдная пора, уедет — кто сельчанам инструмент наладит? Далеко до фельдшерского-то пункта, одним днем не обернешься. Не до того, само заживет. Когда стало «до того», нога уже чернеть стала. И «сгорел» кузнец. Антонов огонь. Потом родители перебрались в город, в гимназии он прочитал, что антонов огонь — это не просто гангрена, а непременно от употребления зараженной грибком ржи — но в деревнях так называли любую. Страшная штука.

Услышать же это выражение от одного из наиглавнейших в стране людей было… странно.

Впрочем, «всесоюзный староста» и выглядел просто, и разговаривал так, словно Левашов был его внуком. Казался совсем… своим. Хотя где он, а где какой-то там — ладно, не какой-то, а один из лучших — командир подразделения, на счету которого не одна банда уничтоженная. И все же масштабы несравнимы. А Калинин словно и не вспоминал о разнице в положении.

Вот командир местной ВЧК — бывший жандармский ротмистр, служака до мозга костей и до мозга же костей принявший революцию и работавший на износ, хоть и беспартийный — держался довольно отчужденно. Старая косточка. Михаил же Иванович… Что и говорить, просто так «всесоюзным старостой» не назовут.

Левашов и сам был не особенно доволен состоянием Мамсурова. Навидался за эти годы всякого. Но — надеялся. Все же раны обработали довольно быстро, да и врач при отряде не из последних. И возразил, искренне веря в то, что говорит:

— Молодой, крепкий, оправится.

Но Калинин покачал головой:

— Может, да, а может, и нет. В общем, говорите, что хотите, а только мальчик со мной поедет. Агитпоезд наш маршрут свой отработал, до столицы домчим быстро. И уж в Москве-то мальчика на ноги поставят. На обе. Дело ведь даже не в том, что он мне жизнь спас. Учиться ему надо, товарищ Левашов. Толковый мальчик. Нам такие нужны.

Вот потому-то Левашов тут, командир не особо высокого ранга, а Калинин — считай, третий человек в стране. Иначе мыслит. Глубже. Масштабнее. Он ведь с Хаджи и словом-то не успел перемолвиться, а — увидел, чего тот стоит. Левашов про то и сам знал, да что он мог-то? Всяк сверчок знай свой шесток. И не удержался, бросил с досадой:

— Когда это вы заметить-то успели?

Калинин только улыбнулся:

— Так видно же, сразу видно. Приметливый как мало кто, выводы из замеченного делать умеет, решения принимает — быстро и верно. И еще — сердце у него горячее, не то что у некоторых. Так что… Вы здесь командир, но…

Присев к столу, он быстро написал что-то на извлеченном из планшета листе, протянул Левашову:

— Этого достаточно будет?

Распоряжение «откомандировать бойца Мамсурова… вплоть до дальнейших указаний…» было составлено коротко и четко.

— Да, Михаил Иванович, — Левашов бережно убрал бумагу в планшет — и улыбнулся. — Этого будет достаточно. Парень действительно толковый. Помню, как он в самый первый день коня себе выбирал. А назавтра повел нас как проводник к бандитскому логову — это его первый рейд был. Ему еще и пятнадцати ведь не было. И сражался достойно, и, что еще важнее, соображал быстро и верно. Я тогда едва обмолвился, что жаль, мол, всех бандитов положили, допросить бы… Так он «языка» привел… И на учебу я его направил. В Коммунистический университет трудящихся Востока, в Москву. Только вернулся он быстро…

— Но не может же быть, что не справился? — Калинин как будто удивился.

— Да нет, конечно, — Левашов досадливо поморщился. — Отлично начал учиться, но… отозвали его. Назад откомандировали. Тут же, видите, даже сейчас еще белобандиты безобразничают, а уж четыре года назад и вовсе… Вот и вернули с учебы…

— И что, без этого мальчика с белыми бандами никак было не справиться? — голос Калинина звучал строго, Левашов почувствовал себя несмышленым мальчишкой, которого за глупое озорство к директору привели.

Но ведь не его вина, что Мамсурова решили с учебы отозвать! И возразил он горячо:

— Что вы! Но это же не я решал, меня перед фактом поставили. Но, думаю… — он погладил планшет, где покоилось только что подписанное распоряжение. — Думаю, против вашего личного распоряжения вряд ли кто сможет возразить…

— Правильно думаете, — Калинин опять улыбнулся. — А люди нам нужны, очень нужны…

1936, апрель

«Великолепный большевик, многое сделал для народа и сделает еще — у него есть чему поучиться» (Серго Орджоникидзе, 1933).

10 декабря 1935 года Спецколлегией райсуда Северо-Кавказского края Саханджери Мамсуров был приговорен к 10 годам исправительно-трудовых лагерей. 21 апреля 1936 года тройкой НКВД Северо-Осетинской АССР заключение было заменено на расстрел.

«Как член Политбюро и ЦК нашей партии заявляю вам, что я Саханджери Мамсурова знал как одного из лучших и крупнейших большевиков на Кавказе и что погиб он по ошибке» (Климент Ворошилов, январь 1939).

Глубокоуважаемый Иосиф Виссарионович…

Нет, так не годится.

Товарищ Сталин!

Тоже не то.

Секретарю Центрального Комитета Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков) Сталину И. В.

Докладная? Рапорт? Обращение?

В голове перекатывались как будто свинцовые шары. Бились о стенки черепа, давили на глаза. И любая мысль там, внутри головы, расплющивалась, раздавливалась, перемалывалась в кашу…

Письмо? Рапорт?

В глаза точно песку насыпали.

Может, не Сталину писать надо?

Но к кому еще можно обратиться?

Проклятье! Почему он только сейчас спохватился? Да потому, что ясно было — это все глупость несусветная. Разберутся.

Вот и разобрались.

Может, если бы он еще в декабре начал бить в колокола —