В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

много поклонников гарей, возникло поморское беспоповское согласие, и жители Мезенской волости отторгли никоновскую церковь, священство и все требы, ибо попы, отошедшие от истинного Христа, вдруг исполнились еретического духа, и все, кто следовал «нововерам», тоже стали еретиками, как и кремлевские владыки; с ними отныне зазорно общаться, вести трапезу, есть и пить из одной посуды, ибо дьявольский дух невольно вселялся от щаного горшка, «рыбьей помаковки» и корчика с водою. Новое поморское верование, возникшее после соловецкой трагедии, отразилось ужасом, печалью и недоумением от злого поступка царских и церковных властей. Народ отверг соборную церковь и вернул прежнюю, общинную, времен первого крестителя Руси Андрея Первозванного, стоящую на Христовой любви.

Вера сильна своей цельностью и неприкосновенностью, в ней нельзя сомневаться. Как убеждал Аввакум: де, не троньте и единую букву «азъ», пусть лежит там, где положена. В незыблемости церкви – крепость её и долговекость. Царь Алексей Михайлович только затронул порядки в церкви, пошевелил – и сразу всё посыпалось, и народ вдруг взбулгачился, и тут случилась незамирающая сумятня, ныне погрузившаяся в глубь народного сердца, ставшая легендой, мифом, вроде и не видна в истине; хотя многие слыхали, что поморское беспоповское согласие живет на Руси, но что это такое – мало кто знает. Особое племя о край Ледяного океана, решившее вдруг, что оно ближе всех к Господу, что Христос просит от поморов защиты, хотя и правит на небесах.

За Христа встали поморы – люди непонятные, на Руси мало кому известные, какие-то странные, наверное, «свихнутые умом, хворые на голову, чудики, мракобесы, сущие дьяволята», – так решили на Москве иерархи церкви, – коли лезут в огонь, хотят сожигаться, дескать, через костер короче путь ко Христу в рай. И действительно, поморы Мезенской волости – народ странный, плаватели по Ледяному океану, не боящиеся смерти (или упрямо скрывающие этот глубинный страх, не давая ему воли над собою); и в то же время люди сокровенной поэтической души, близкие к тому невидимому миру, который плотно обступает нас, особенно в арктической стихии; люди – охранители досюльного русского поэтического мира, сберегавшие на Мезени древнее предание. Того мира нам уже не знавать, среди тех далеких сродников нам не живывать, не участвовать в их героических походах в Ледяной океан, сотворивший особую русскую натуру. И вот, когда настал очередной исторический урок, жители Поморья оказались в первых рядах защитников Спасителя, создав староверческий толк. Многое они претерпели от властей за свое непокорство и, чтобы доказать особую близость ко Христу, приняли «огнепальное крещение». Это какую же силу духа надо было иметь, какое отчаянное мужество, чтобы своим подвигом, «сгорая заедино», ещё выше вскинуть над головою знамя Господа… И это не мои выспренные слова, а тот неожиданный жертвенный подвиг через муки, который самым благородным образом отзовется невольным восхищением и гордостью в русском простонародье. «Смерть Христа ради приравнивает каждого к святым мученикам первых лет христианства… За него же умре, яко и прежние святые».

Учение староверов о «последних временах» вроде бы создавалось сызнова на жуткой стуже возле Ледяного Скифского Океана; в беде, настигшей русскую землю, из алых завитков пламени, из пелены горького чада, выплывающего из «сгарной» часовни, возникло не просто стояние за православную веру одиноких скрытников, но союз верных Христу русских скифов, который не осыпался и за триста лет, незабытен и поныне, лишь погрузился в темень суземков; но вся религиозная сущность, учительская, воспитующая, нравственная полнота сохраняются прежними, ещё со времён Андрея Первозванного, когда не было священцев, треб и разукрашенных храмов, но светилось лишь Слово Христа, коим и крепилось русское правоверие… И чтобы восстал духом русский крестьянин против истязателей, надобен был вождь, воитель, заступленник из самых народных низов Аввакум Петров, а рядом мятежный человек с Зимнего Берега юрод Феодор Мезенец.

* * *

И седмицы не отбыл Аввакум в застенке, как в монастырь прибрел духовный сын Феодор, притащился ни свет ни заря, до колокольного звона, постучал клюкою в ворота, и чернец-вратарь, увидев сизого, как астраханский тёрн, блаженного, впустил его в обитель, искренне, с каким-то благоговейным ужасом уставясь на растелешенный вид богомольника, на чугунные босые ноги, на заиндевелый колтун волос на голове. Вот выткался, как видение, из мары, из серой небесной ряднинки, из свинцовых снежных пелен, словно некий призрак, и веет-то от него нежилым, простуженным, как от мерзлой древесной болони; значит, в самом деле ходят по земле истинные страстотерпцы, явленное Христово чудо. И уж коли прибрел юрод, то всенепременно к безымянному затворнику, коего, сказывают, сам государь устрашился и отправил с глаз подале.

Вратарь отвел от блаженного фонарь. Федор подал караульщику копейку в благодарность и, не спросясь, как бы кто за руку вел в темени, монастырским двором, прямиком через снежную целину, прибрел к дальнему углу трапезной возле монастырской стены и там, в бревенчатом подклете, отыскал оконце, отдернул волочильную доску и пропел гнусаво: «Молитвами святых отец наших…» «Феодор, сынок! – донесся растерянный голос из прогорклой глубины чулана. – Кем спосылан на таких ранях?! Я бы расцеловал твои язвы, да, видишь вот, всадили проклятые в яму».

Из темени проступило блеклое лицо Аввакума. Блаженный просунул в дыру голову, и они расцеловались, неловко тычась куделью бороды. У беззубого юрода губы были жёсткие, как терка, и горчили редькой и постяным духом.

«Не плачь, батько! Измозгнешь коли, дак в святых стенах. Сроют в ямку, дак в родную землю. Не тужи, протопоп. Грызли тебя псы-ти, гораздо глодали твои мосолики, но гляди-ко, ведь цел».

Феодор погладил сидельца по плечам, щекотно обшарил лицо, будто слепой, и снова ткнулся бородою в покатый лоб Аввакума. Убедился: он, батько, живой, родной, чуток затлелый в затворе, но сердцем пыщет, «ишо не размяк». Если и начнет, сердешный, жалиться, так больше для прилики, по русскому обычаю, ибо Господь слезы мученика любит.

«Ты-то какими судьбами? – повторил Аввакум, ещё не веря глазам своим. – Вот не ждал. Каким архистратигом наслан?»

«С Рязани к тебе. От губителя Ларивона, архиепископа. По слухам брел. Ухо отворю, а мне глас свыше: де, беги к батьке. Не из страху шел, но для совету… Ежли из ума совсем тебя не выбили…»

«Тсс! – Аввакум навострил слух: почудилось что наверху, в трапезной, вкрадчиво подалась дверь, зашлепали по лестнице шаги. Прошептал, быстро суровясь. – Что ты шумишь, как вечевой колокол? И мертвых подымешь. Рассказывай быстро, зачем прибрел? Прищучат, да в застенку. А здесь, братец, ой не сладко».

«Да ты-то, батько, в раю ишо, – ласково засмеялся юрод. – Я после тебя и двух дён по Москве не бегал. Забрали меня