В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

старцы. У Казанской по приказу Якима: показалось им, де не по-ихнему говорю. Ну и умчали в Рязань к Ларивону. Сидел у ево во двору закован накрепко, и редкой день меня плетьми не били по два раз, всё нудили к причастию своему еретическому. А я молил Христа, чтобы избавил меня от мучителей. И вдруг ночью цепь сама грянула с рук и ног, и дверь отворилась. Я Богу поклонился, да и побрел из чулана на выход. Подошел, ан и двери отворены! И отправился я к тебе. Близ света слышу двое на конях погоней скачут за мной. Я в лес, они и пробежали мимо. Чую, поворотили назад, против меня остановились, бранят: «Утёк, б… сын! Где его возьмешь?» Вот и прибрел я к тебе, батько, спросить, как мне дале-то жить? Еретики всюду ищут меня… В рубашке ли босому ходить, иль платье вздеть? На Москву ли вернуться, мучиться от еретиков, иль здесь, близ тебя таиться от них? Однова боюсь, как бы мне Бога не прогневить. И помереть желаю, и раньше срока сдохнуть страшуся. Скажи, отче, исполнился ли мой час? Идти ли мне на плаху?»

«Ты – храбрый воин Христов. Тебя и цепи еретические не держат. Враги наши и рады бы всех нас поодиночке задавить, как курей, да отеребить, чтобы славить без укоризны Каиафу и Анну, чтобы те крылышки с одного блюда с юдами ясти. Только поддайся, потрафь им, то-то будет праздник нечестивым. И упряжь их, и кони ныне их, и никто им в дороге непутней не указчик, лишь твори прелюбы… Ох-ох, милый… Коли и мы-то покоримся диаволу, так кто смиреной русский люд станет пасти да боронить от еретиков? – шептал Аввакум горячо, опаляя дыханием ухо Феодора. – Кто знает свой час?.. Я тебе так присоветую: одевай смирное, абы монашеское платье, да ступай в Москву к посестрии нашей бояроне Морозовой и там заприся, сиди тихо, как енот в норе, пока не кликну тебя. – Аввакум замолчал, завозился в темени чулана, вдруг просунул в проём окна зипун темно-синий, да порты холщевые, да сапожонки яловичные, заскорузлые, с загнутыми носами, и “головки” мужицкие из толстого овечьего прядена. Показались в дыре блестящие глаза протопопа и покляповатый припотевший нос с крутыми норками. – Почеломкаемся, братец, да и уноси бог ноги, пока совсем не развиднелось. Ох-то ох, да и сам не рой носом землю. Не лезь понапрасну на острогу… Ну, прощевай, прощевай, дружочек… Даст Бог, ещё свидимся».

Протопоп отпрянул в глубину студеного узилища. Юрод задвинул на оконце волочильную доску и торопливо натянул дареное Аввакумом платье, от которого уже отвык; ножонки сиротливо хлябали в стоптаннной обутке. Почуяв тревогу, кинулся напрямик к воротам через снежные крутые забои…

Девять недель сидел Аввакум у Пафнутья под трапезной на цепи, ежедень с игуменом ратился и на верную дорогу блудню вывел. Однажды в ночь явился игумен Парфений, рожу на сторону вывернуло: так перекосило монаха, будто черти задушить норовили. Плачет: де… прости, Аввакумушко, что тебе чинил препоны: за свой-то грех, верно, придется держать ответ перед Господом, а ты, мученик, стой накрепко в прежней вере. И покрыл себя истинным крестом. Простил его Аввакум за невольную слабость и измену, намоленной водицей спрыснул, маслицем помазал, дал просвирки причаститься, привезенной ещё с Мезени от стряпущей Улиты Егоровны. Вон куда Улитина просвирка улетела, за тридевять земель, и смущенного человека из диаволовых цепей вытянула. Утром спустился игумен в подклет проведать затворника, сам жив-здоров, хворь словно ветром сняло. Потом долго стояли вместе за молитвою…

И вот умчали Аввакума на Москву и вместе с дьяконом Федором, поставленным пред архиерейские власти из тобольской ссылки, расстригли в Успенском соборе, содрали колпак и нагрудный крест, окорнали овечьими ножницами, словно бродягу и вора, огрызли волосы на полголовы, да из седатой бороды добрый лоскут выдрали. Вышибли Аввакума из церковного чина, от коего так услаждалось сердце протопопа, и стал он отныне мирским человеком, вроде свинопаса иль хлебопёка.

«Вот и меси отныне вязкое тесто русских дорог, пока не околеешь, – посмеялся царь. – И куда бы тебя ни повели сейчас, растянувши в цепях руки, всяк православный устрашится твоего вида и открестится, как от идолища поганого, и плюнет вослед».

Так подумал царь Алексей Михайлович, сопнув Аввакума из церкви, но неожиданно обернулось, что вздел протопопу не колпак мордовского свинопаса, а славный венец святого мученика за Христа…»

(Отрывок из романа В. Личутина «Раскол»)

4

В своих письмах о расколе после долгих размышлений писатель Мельников-Печерский пришел к неожиданному выводу, что поморы-староверцы – это народ необыкновенный; мужественная, деятельная и в то же время какая-то величавая прослойка русского племени, своей несгибаемой натурою продолживший на высоком пламенном полете историю народа, который, несмотря на мученические страсти во имя Христа, не иссякнул, не померк, не потерялся во времени, как о том уверяли некие ученые, но преподал Святой Руси науку мужества, уверенного движения в гору на долгие годы.

Староверов мучили, испытывая характер огнем и топором, а помор каждый раз воскресал, как бы готовя себя к новым героическим деяниям. Власть послала чиновника Мельникова-Печерского, чтобы тот, расследуя староверческие толки, предал «зловредных умышленников» праведному гневу, а он, замечательный русский писатель, изумился их необычному «портрету», который преподнесла ему судьба, открыла глаза на истину:

«…Администрация сначала воздвигала костры, потом собирала подать с бороды и рядила раскольников в кафтаны с козырем и знаком на вороту, а после облекла всё дело раскола в непроницаемую канцелярскую тайну.

Литература сначала величаво и подробно рассуждала о том, сколькими пальцами ради спасения души надо креститься и сколько раз говорить «аллилуйя», а потом стала искать в расколе воображаемые качества, основывая свои воззрения не на личном знакомстве с расколом и раскольниками и не на взгляде их на религию и социальные отношения…

Ни русская администрация, ни русская литература за двести лет ничего не сделали для разъяснения раскола, предмета темного, не любящего света. …Теперь, когда мы пережили и страшную пору костров, и странную пору тайны, и схоластическую пору словопрения о сложении перстов, когда всё это признано несчастными и неудачными испытаниями, теперь мы знаем о “гарях” не больше того, сколько знали наши деды и отцы во времена страшных костров. Знаем даже меньше, ибо куда дальше отстранились от простого народа…»

По моему разумению, это было время, когда кончался истинный народ «русских скифов», прощаясь с прежним величием, с подвигами, былинной историей, огромными владениями во все концы света, когда под властью русских скифов, чуди, сарматов,