В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

«Много ли в пустыне людей и оружия, не будут ли они со мною драться?» – спросил воевода.

«Людей мужеска пола больших и малых 30 человек, женского 48. Ружья – две винтовки и третье – поломано. Пороху будет с полфунта. И драться с тобою, барин, они не будут».

Воевода остановил команду, велел поднести солдатам по чарке белого вина и послал с крестьянином письмо к наставнику скита. Савинский оставил семью в кельях и сейчас со страхом вел экспедицию в потаенные молельни. В пустыни он рассказал наставнику Нечаеву, что из Шенкурска едет воевода Чернявский, а с ним 30 солдат и 300 мужиков. Наставник тут же, не отвечая Савинскому, велел келейникам собираться в часовне, отпустил Савинского к воеводе без ответа и пошел к «сгарникам» на беседу, что «едет громить пустынь майор Чернявский, а мы за сложенье двумя персты и за молитву Исусову зажжемся и нам на том свете не будет муки, а будет царствие небесное… А теперь засветите свечи у образов!»

Наставник спустился в нижнюю келью, где было навалено соломы и пороха, бересты, сухостоя, сына поставил у двери, поджег бересту и, чтобы никто не сбежал, закрыл дверь на замок, а ключ выбросил в окно в травяную заросль.

Келейники молились молча, стоя рядами на коленях, в белых рубахах, учитель поднялся в часовню, возложил на головы белые бумажные венцы, на которых был начертан красными чернилами восьмиконечный крест. Снизу воскурил дымок, запотрескивало бересто.

«Мы за старую веру в часовне все сгорим, и в сих венцах встанем все перед Христом!» – возгласил Нечаев братии.

«Сгорим все до единого!» – отозвались «непокорники».

В это время воевода приблизился к скиту и закричал: «Максим, сдайся!»

Нечаев высунулся в окно: «Господин майор, Михайло Иванович, на нас не наступай, я не сдамся и живым в руки не дамся. А хочешь – отступи, а коли надобно, я выдам тебе книги, по которым читаем и поём.

Майор же кричал одно: «Максим, сдайся!»

Из часовни донеслось пение, вопли, детский плач, крики боли и ужаса, огонь проел пол и скоро встал факелом. На крыльцо вышли четыре мужика с ружьями: Тимофей Огудин, Афанасий Васильев, Андрей Спиридонов, Федосий Аввакумов и стали стрелять для устрашения пыжами. Солдаты принялись палить по команде майора, был убит Спиридонов. Военная команда бросилась в ворота часовни, выбила оконницы, стащили с крыльца вооруженных мужиков. И тут часовня вспыхнула, пламя ушло в небеса. Только вытащили в окно старуху Анну Герасимову, да один раскольник успел выкинуться из окна. Прочие все сгорели или задохлись.

Эта гарь обратила внимание начальства. Следствие пришло к мысли, что крестьяне сгорели, ибо видели от майора Чернявского только страх…

Они сгорели не из страха перед воеводою, а от того скотского состояния, в которое вогнал царь Петр своих кормильцев; такую нищету устроил, такую кабалу накинул на шею, от которой не спрятаться, не уйти ни в дикие крепи, ни в суземки, ни на край света, – везде догонит, согнет выю и ткнет носом в землю царев слуга. Ведь не майор Чернявский, верный исполнитель государева указа, был назван антихристом, но великая троица: патриарх Никон, царь Алексей Михайлович и император Петр…

Я пишу не прозу, где можно живописать страсти «сгарников», подвиг русского крестьянина, которому сложно найти примера в мировой истории. Ведь не один человек в порыве отчаяния шагнул в огненную купель, подчиняясь судьбе. Собирались в схрон люди купно и скрытно, заслышав о намерении староверов бежать от властей через огонь: пробирались в таёжную обитель тайными тропами с помощью сведущих людей, чтобы исправник не перехватил и не отвел к судье; строили избы, заводили скотину, пахали землю под рожь и жито, хотя вроде бы собирались принять «пламенное крещение», но эта мысль сидела так глубоко на сердце, что порою вовсе пропадала, как чужая басня, и уже верилось, что всё обойдется, ужас минует стороною, а наверху власти смилуются, перестанут притужать и мылить на шею веревку, – ведь православные же люди сидят в Москве, и душа не совсем издрябла, пропала, негодящая, коли молятся Господу, а вокруг толпятся архиереи и священство…

И вот «непокорники», укоренившись в таежном углу, приглашали жену с детишками, начинали вести будничную крестьянскую жизнь с вековечными заботами, молились в часовне, слушали проповеди Исаакия Каргопольца уже с чувством постороннего жалостного человека, которого минует костер, но кому-то достались в испытание небывалые муки… И не потому ли учителя поморского толка уверяли всех, что они (староверы) не идут в огонь, как самоубийцы, но их заталкивают в пламя злые власти, эти «дьяволи слуги». Да и протопоп Аввакум поначалу сообщал в «писёмках» своим последователям, что в огонь должны вступать люди особенные, отмеченные перстом Спасителя, у кого душа страждет получить «крещение пламенем» как особую благодать, чтобы во спасение многих христиан, отягощенных грузом грехов, вступить на путь Христовых страстей. И для этих особенных людей, полагал Аввакум, – это не муки, а неизбывная радость от скорой встречи с Господом… Они уже не боятся смерти.

«Боишься пещи той! – внушал Аввакум. – А ты дерзай, плюнь на неё, не боись! До пещи страх-от, а егда в неё вошел, тогда и забыл всё. Егда же загорится – и ты увидишь Христа, и ангельские силы с ним. Емлют души те от телес, да и приносят ко Христу. А душа, яко бисер и яко злато, чисто взимается со ангелы выспрь, во славу Богу и Отцу».

Аввакум полтора года жил в Окладниковой слободе на реке Мезени, отбывал ссылку перед тем, как угодить в Пустозерск в земляную тюрьму, а после сгореть с соузниками в общей деревянной клети. Ближайшим сподвижником Аввакума был юрод Феодор Мезенец, будущий местночтимый святой. Он скитался по Руси, развозил тайную почту от протопопа (письма, слезницы, челобитья, послания), несколько раз с оказией плавал на Соловки, где сидели в осаде девять лет монастырские иноки. В этой обители и появились первые сторонники гарей – «крещения огнем». Когда обитель пала от войска воеводы Мещеринова, сто монахов были вморожены живыми в лёд, многим резали уши, носы, губы, шулнятки, иным ссекли головы, других повесили или посадили на кол… Царь требовал суровой острастки для непокорников за их дурной нрав, неповиновение церкви и властям. Часть ослушников скрылись на берегах Ледяного океана, иные ушли на Обь, под Тобольск, где и вспыхнул в начале восемнадцатого века очищающий «огонь веры», увлекший за собою тысячи ревнителей Христа. С Зимнего Берега разошлось учение Аввакума, именно здесь нашлось