В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

Северная деревня обезлюдела в конце семнадцатого века от стужи, бесхлебицы, неурожайных лет, от Петровских реформ, когда поморов-топорников двинули на строительство Санкт Петербурга, Новодвинской крепости, на судовые верфи, на флот по рекрутской повинности. Многие погибли на изнурительных работах, от двойных и тройных податей сдирающих с казенного крестьянина последнюю шкуренку. Кеврольский – мезенский воевода жаловался государю, что от немилосердного правежу крестьяне бегут в сибирскую сторону…

По Зауралью заполыхали гари, новые русские мученики шагнули в огонь. Тысячи ревнителей истинного православия пошли на костер, чтобы спасти душу. Исход переселенцев от Ледяного океана вырос в шесть раз, особенно с Пинеги, Вычегды, Мезени, Сысолы и Двины. Тобольск заселили уроженцы Мезени, Пинеги и Подвинья. Из 253 посадских жителей Тобольска 153 были из Поморья. Мезенский край постигло страшное опустошение, по Мезени-реке осталось 526 крестьянских хозяйств, а 438 осиротели, избы стояли с заколоченными окнами, земля запустошилась, поросла быльем. С 1642–1644 годов пропали 102 двора, ибо умерли «казачихи» и малые казачата, а мужики съехали в Сибирь промышлять зверя, поверстались в казачье войско собирать ясак с «иноземцев»…

Русь обнищилась, отправилась «по кусочки с зобенькою Христа ради». Калики перехожие, прошаки, нищие, юродивые, погорельцы наводнили Русь при Алексее Михайловиче. Подаяние стало единственной мерою искренней любви к Господу, нищие толпились на папертях церквей в рубище. Все искомканные, растерзанные невыносимой юдолью несчастные крестьяне встали иконою на тябле в красном углу русской изобки. И один только вид нищего, протягивающего скорбную иссохлую ладонь за подаянием, невольно разрывал жалостное сердце мужика, выцарапывающего из зепи последний грошик.

Так скверно, как при Тишайшем и при императоре Петре, русский народ, пожалуй, и не живал. Наверное, с этих лет и внедрилось в сознание сытой культурной публики: «Нищета – это высшая несвобода». Человек как бы напяливает поверх рубища звериный облик и теряет все внешние признаки «христова брата», невольно становится «презренным рабом»… Хотя православные крестьяне были людьми достойными, даже в беде и скверне высоко чтили Господа, и лишь невыносимые обстоятельства понуждали переступить порог чести и гордости, но, сохраняя в груди совесть, отправиться на Русь за милостыней. Многие из них невольно вступили на тропу последних страстей, «крестились огнем» и на этом закончили свой крестный путь на земле. По деревням, слободам и выселкам ходили учители-наставники в поисках вот таких отчаявшихся душ, и, пообещав накормить хлебом, завлекали в свою пустынь…

Так, Исаакий Каргополец выстроил в суземках свою скрытню и решил в ней гореть, а для того стал отыскивать и завлекать на подвиг приверженцев.

Любопытен случай, записанный воеводским дьячком и сохранившийся в воеводской канцелярии. Он подтверждает мои размышления о «сложной простоте» случившейся на Руси трагедии, когда двор и церковь утратили всякое чувство жалости и милосердия, тот самый закладной камень русской веры.

В деревне Гаврилихе жил богатый мужик Василий Нечаев; от деда и отца получил учение о старой вере, знал грамоту, имел много старопечатных книг, хотя не слишком глубоко толковал истины беспоповщины, но был ярый противник Никоновых новин. Он помогал бедным, и вся деревня уважала его за доброе сердце.

Исаакий Каргополец прослышал о Нечаеве и предложил взять скит под своё попечение, попросив совершать утрени и вечерни, чем польстил богатыне.

Привязанность к скиту старовера Василия Нечаева перешла к его сыну Максиму. Тот так увлекся, что взял всё хозяйство на себя; обустраивал обитель, сзывал новых послушников, кормил приходящих и оставшихся на постоянное житье трудников. Бедные крестьяне, прослышав о добром человеке, сходились в скит с женами и детьми. В 1726 году собралось уже душ восемьдесят разного полу.

Часовня, устроенная Василием Нечаевым, была обширна, в ней могли молиться все скитники. «Святости» (служебники, образа, церковная «стряпня») Максим Нечаев приобретал в Архангельске, где в это время торговля старопечатными книгами была поставлена на широкую ногу. Староверы жили под жестким надзором церкви и губернских властей, но Ветхий Завет и проповеди Сирина и Златоустого, откуда староверы черпали оправдания «гарей», ходили по рукам, хотя и стоили по тем временам огромные деньги. Исаакий Каргополец и Максим Нечаев сзывали народ в Никольскую пустынь всякими путями, как приведет к тому случай.

Жил в Гаврилихе мужик Данило Савинский, едва перемогался от пашни, потихоньку скатывался в крайнюю бедность, нечем стало кормить семью. Максим с Исаакием стали навещать Савинского, помогали деньгами, хлебом, учили как правильно складывать персты при крестном знамении. «Не следует, – внушали они Даниле, – ходить в церковь молиться и к отцу духовному на исповедь, и первые три персты слагать, – это великий грех, – то сложение «щелкуну», на церквах ныне кресты новые, а не старые, и служат и поют по-новому. Пойдем к нам в пустынь молиться». И соблазнили невдолге Савинского в свой скит; есть нечего, семья голодает, а в пустыне кормят и поят даром. Ещё уговорили и других бедняков человек шесть – и отправились в таёжную скрытню.

Пришли в пустынь. Здесь установлен был особый порядок приёма. Савинского с товарищами ввели в часовенку; на лавке под образом Христа сидели Максим с Исаакием. «Благословите братия в пустыню нам внити», – сказали вновь прибывшие и поклонились наставникам в землю. «Говорите за мною. – велел Исаакий. – Благословите, братия святая, в пустыню нам внити». «Благословите…» – повторили следом мужики. «Бог вас благословит», – отвечали наставники.

Мужикам отвели кельи, и стали они скитниками, ходили к вечерне, заутрене и часам, где Максим Нечаев и Исаакий Каргополец читали Святое Писание.

19 июня 1726 года Максим ехал из своей деревни с семьею в пустынь молиться. В деревенском доме жил у него бедняк Тимофей Огудин из Вологодского уезда, ходивший по миру по бедности. Максим и спрашивает у Огудина, дескать, куда правишь путь без подорожников? «Да оголодали совсем, – признался Огудин, – и перехватить негде. Замоки да зябели съели рожь на корню».

«Пойдем с нами, – вдруг пригласил богатеня. – Накормим, голодом не оставим, и хозяйку бери с собою».

Так Огудин оказался в скиту Исаакия Каргопольца.

Молва дошла до шенкурского воеводы майора Михаила Ивановича Чернявского, чиновника крутого, сердитого к староверам. Воевода, прослышав о пустыни Никольской, другим же днем наладил военную команду и направился громить непокорников. В Гаврилихе взял понятых, захватил человек триста народу, чтобы напугать озорников видом толпы, и двинулся наугад. И только отъехали от Гаврилихи версты на четыре, солдаты поймали нищего с зобенькой и привели к воеводе Чернявскому. Тем бродягой оказался послушник Никольского скита Савинский. При допросе он оробел и сразу во всем признался: дескать, идет из пустыни Никольской, жил