В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

Хотя и среди старообрядцев находилось много тех, даже близких к Аввакуму противников Никона, кто отказывался гореть, убеждали колеблющихся не вступать в огонь, ибо тогда кончится, опустеет сосуд чистоты, верные все вознесутся, и некому станет рождать человека-богоносца.

«Згарные» дома возводились тайно в недоступных местах, в горных пещерах, в таёжных суземках, на берегах «путлястых» речонок, на таежных озерах, куда без сведущего человека не добраться. Пытались для подражания и мистической глубины сопротивления выстроить подобие Соловецкого монастыря, чтобы обитель стояла на острове посреди потаенного озера, куда дороги перекрыты вязкими болотами, гибельными чарусами (павнами), куда можно оступиться с кочки и потонуть, через волока и переброды, по тайным охотничьим затескам. Пути хранились в секрете, но порою особенно достойному в вере человеку давали адрес сведущего ходока-пустынника, который по разговору с внезапным пришельцем поймёт, стоит ли он того, чтобы ему открыли потаенную пустынь. Ибо вполне возможно, что внезапный гость – посыльщик-инквизитор церковных властей, скрадывающий «логово старовера». Таких лазутчиков власть вербовала и во множестве рассылала по всей земле.

За какие – то полсотни лет с польского нашествия всё в русской жизни, прежде распахнутой для гостей, вдруг ожесточилось, наполнилось смрадом подозрительности, недоверия, дыма и крови. Полыхающие клетки и срубы, «морельни» и «запощения до смерти в гробах и в земляных норах», преследования властями, грабительские подати, казни на площадях, куда сгоняли мещан и ремесленников, чтобы они ужаснулись сердцем и не пошли за староверами, невольно создавали ощущение погибающей России и конца света, когда, казалось бы, ещё и сам Господь, «глумясь» над своими верными детьми в помощь царю, ополчился на деревню дикой стужею, недородами и гладом. Дескать, мало вам несчастий, так получите ещё «вдостачу». И крестьяне, не злобясь на Христа, лишь накладывали на себя кресты: «Господи, знать за грехи наши, за грехи».

И над всей клубящейся смутой и вспышками пожаров, как крест, беды, как весть всеобщей погибели, главенствовал указующий перст Ветхого Завета, который русские умственные старцы перечитывали в тысячный раз, отыскивая верных путей.

…Мужики не переставали пахать пашенку, жонки водить скотину и рожать детей. Казалось бы, жизнь тянулась своим чередом, – с зябелями, замоками и черной немочью, и ничто, наверное, на свете не могло её завести в тупик. Но нет-нет, почасту озираясь, не следит ли какой незнакомец, торопливо заглублялись в тайболу крестьяне с топоришком за кушаком и по наказу «учителя» валили в заповедях вековые деревья и втайне рубили избы. Комнаты просторные, с крохотными оконцами, чтобы нельзя было сидельцам сбежать от огня и пролезть внутрь стрельцам военной команды. В подполье хранился горючий материал: береста, смольё, сухостой, порох, сено, солома. Вокруг «сгарных» изб рыли жолоб, наполняли порохом, чтобы поджечь все кельи сразу. Иногда «згорельни» обносили чесноком, били бревенчатый частокол, чтобы военной экспедиции труднее было проникнуть в острожек, выдергивать из пламени погибающих.

Например, в деревне Шадринской в 1738 году всего было 10 изб (четыре больших и шесть маленьких). Между ними был настолько узкий проход с искусными запорами, в который мог протиснуться лишь один келейник. Перед гарью шла общая молитва; все облачались в «смертное» шитое из белой холстины, на голову вздевали бумажный венец, на который краской наносили древнерусский восьмиконечный крест времен Дмитрия Донского и княгини Ольги. Пели стихиры, утешали плачущих детей, вели пост, ждали гонителей. Приходили вести, что вот-вот нагрянут.

Значит, к этому времени усилиями ревнителей староверия уже возникла практика «огнепаления», продумана философия, форма и порядок необычной на Руси школы, означавшей торжество души над плотью. Сотни «учителей» разошлись по стране, чтобы привлекать новых учеников, чтобы жертва Христу стала для православного обычным делом.

Но вместо того чтобы озаботиться судьбою народа, облегчить невыносимую участь крестьянина, хотя бы сыскать для него то единственное братнее слово жалости, которое бы вырвало христовенького из объятий Ветхого Завета, его безумных посул, кабалы и демонских чревовещаний, которым сами иудеи не кланялись, но проклинали Христа, обвиняя Его во всех немыслимых грехах, иерархи церкви не прониклись нависшей опасностью духовной хвори на Руси, накинутой «шулюканами» по ветру, а принялись деловито сдирать с православного последнюю шкуренку.

Нет, это не затмение нашло на церковь, но горстка испорченных людей, настроенных «англичанкой» для гнусного замысла, затеяли перетряску русских скифов, тем более, что момент вышел самый удачный… Династия Рюриков оказалась в изводе, великий царь Иван Васильевич Четвертый – отравлен, а Романовы, похитив власть, дико заблудились в религиозных суземках, взяли чужой след и вскоре утратили национальную власть. Немцы ринулись в Московию со всей протестантской жесточью, стали выстрагивать, как черпальную ложку из осиновой баклуши, какой-то внеисторический народ, не имеющий языка и названия.

В 1679 году в тюменских пределах решили зажечься вслед за гарью на речке Березовке. Народ сошелся с намерением гореть за Христа. Но возникло сомнение в праведности поступка, нет ли в этом ужасного греха самоубийства, и вот послали учителя к Аввакуму, из Окладниковой слободы свезенного в Пустозерск. Мятежный протопоп благословил на гари. И послал с гонцами вестку: «Наипаче же в нынешнее время в нашей Руссии в огонь идут от скорби великия, ревнуя по благочестию, якоже древли апостоли. Не жалея себя, но Христа ради и Богородицы на смерть идут, да вечно живы будут. А иже сами ся сожигают, храня цело благочестие, тому же прилично, яко и с поста умирают, – доброе творят.

Знал я некого Доментиана священника: прост был человек, но вера тепла и несумненна, а конец пускай добре сотворил, утекая, сожегся.

Брате, брате! Дорогое дело, что в огонь посадят! Помнишь ли, в Нижегородских тех пределах, где я родился и живал, тысячи з две и сами миленькие от лукавых тех духов забежали в огонь. Да разумно оне сделали – тепло себе обрели: сим покушением тамошнего покушения утекли».

Однако полученное благословение кержакам показалось неубедительным, и они решили обратиться к протопопу снова. Старовер отправился в Пустозерск, но живым Аввакума уже не застал. Четверых ревнителей веры сожгли в общем срубе. Были противники гарей и среди последователей Аввакума. Выступила с возражениями духовная дочь Каптелина Мелентьевна, прятавшаяся в скитах на Керженце, возле Светлояра, в Ветлужских лесах и в Пошехонье.

Ненасытная алчная боярская вольница, убив царя Ивана Грозного, подтолкнула Русь на долгую смуту; уже не нашлось «удерживающей руки», призвавшей бы владычных ко Христу, жалости и совести. Страна лежала беззащитная, унывная, готовая на убой, и каждый, владевший мечом и казною, желал отрубить от ней полть. Свирепая