В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

править своей вотчиной, утверждать свои законы и правила жизни. На место Господа незаметно заступали ростовщик, меняла и его деньги, та самая всемогущая «золотая кукла», которая проскользнула в красный угол, на божницу вместо Спасителя. Как далеко случившееся расходилось с верою в Христа русского мужика: «Без Бога ни до порога», – не могли даже представить в царских приказах…

«Шатания» в церкви появились сверху, и великие князья поначалу со вкусом «выкушивали» еретические мысли, как стоялый мед, и хмелели, незаметно подпадая под протестанта и католика… Будущую религиозную смуту, долгий, незарастаемый раскол на Руси, увы, вчинивали сама церковь – этот источник света и царь Алексей Михайлович. Как тело Христово не имеет скверны и порока, так и церковь свята и непорочна, уверяли иерархи, однако позволяя царю Петру «курочить» её тело ножом-клепиком для разделки морского зверя… И как можно было не возмутиться простецу-человеку, который жил Христом и для Христа; малейшее сомнение в этом великом русском герое, ничтожный поклёп в его сторону невольно вызывали в крестьянстве бурю протеста и надсадную горечь.

Религиозную войну нельзя затеять в племени, если нет долгих внутренних нестроений, государственных небрежений, презрения к народу, боярского блуда, живущего на кормлении, дворцовой смуты и того состояния в царстве, когда со всех сторон наваливаются беды и нет возможности их управить без тяжелых истерь. Польское нашествие тоже готовилось не первый год, русский великан оказался в опутенках, опеленатый вязками по рукам-ногам; этот Святогор, былинный богатырь, самовольно повалился в домовину, надвинул крышку на себя, и бояре с двух сторон оковали гроб железными полосами, чтобы Святогор задохнулся и издох.

Удивительно, но именно русский помор, добывавший хлеб насущный с Ледяного океана, менявший свою жизнь на ковригу хлеба насущного, постоянно ставящий на кон свою судьбу, вроде бы не боящийся смерти, оказался не только натурой созерцательной, поэтической, создателем и певцом русского героического эпоса (былин, песен, сказов, преданий), покорителем Сибири, кормильцем Русского царства, но и решительным поклонником Христа, охранителем Его Святого Слова… Вот как много доблестных качеств досталось помору, воспитанному океаном. Поморы, особое русское сословие неизвестного происхождения, ещё в досюльные времена обжили двенадцать берегов Белого моря. И когда в двадцать первом веке ученые-генетики решили распознать особенность натуры жителей Лукоморья, то неожиданно обнаружили, что если на каждом берегу у населения есть часть крови других этносов (шведов, финнов, норвегов, немцев, лопарей, самоедов), – только у мезенцев Зимнего Берега нет иных примесей от соседей, хотя они веками жили в окружении самодинов, – это поморы с неизвестным геном. (Я думаю, что это русские скифы.)

Вот я и взялся писать о насельниках Зимнего Берега, жителях героической и трагической судьбы, видимо имеющих какую-то особенную незримую связь с Христом, ибо в расколе, в борьбе с Никоновой церковью они проявили свою особость, религиозную страсть и героическую натуру, под личиной беспоповщины сохранив истинную веру во Христа, не боясь гонений и презрения со стороны Кремля. У особенного народа и жизнь-то особенная, и я вдруг решил показать России моих земляков во всей удивительной исторической полноте, на которую способен, чтобы Отечество удивилось и восхитилось сословием поморов-мезенцев…

* * *

В Мезенской волости на огромные пространства было всего четыре церкви; две в Окладниковой слободе, одна в Кузнецовой и одна в Пустозерске. И после собора 1667 года, когда вышло решение царя Алексея Михайловича, что особенно крепких «непокорников» надо сажать в деревянные клетки и сжигать, а пепел развеивать по ветру, – заслышав эту угрозу, большинство поморов разлучилось с церковью и создало свой религиозный мир, подражая первым годам христианства, когда ещё не было священства.

Монах, отшельник, скитник, пустынник, келейник и старец были для поморья путеводителями по вере, начетчиками и учителями, которые знают, как надо правильно жить, чтобы не повредиться совестью и не сбиться с Христова пути. Нас же, безотцовщину, военное племя, никто не крестил, мы не хаживали в церковь, и хотя вокруг нас, наверное, ещё оставались старообрядцы, о них мы не слыхали, старая вера ещё не сгасла совсем, угольки её тлели, давая душе какие-то призрачные надежды, никто нас не просвещал, не причащал, не исповедовал, церковники не посещали наш городок, и ничто, казалось, не напоминало мезенских гарей. Хотя по деревенькам и выставлены ревнителями веры предков восьмиконечные кресты. Вот и среди староверов России мезенские «сгарники» начала восемнадцатого века были в большом почете как святые мужественные люди, восставшие за волю. Значит, вера бытует на Севере (пусть и слабое её отражение), хотя скиты и пустыни были все сожжены, а монахи разогнаны или казнены ещё до революции; и у нас нет причины, чтобы в этом гнусном занятии полностью винить большевиков – врагов Христа, ибо патриарха прогнал царь Пётр, колокола сронил тоже он, сменил иноческое облачение, исправил символы веры на католические, ополчился на бороду и русскую одежду.

Монахи, отшельники, учителя и старцы рождались на Зимнем берегу или стекались на болотистые ухожья, в суземки, на Канин и Тиман, – с Подвинья, Онеги, Вычегды, с Лукоморья, строили скиты и пустыньки, полагая Зимний Берег святым, более близкими к раю, горе Меру и Полярной звезде местом. («Кол» – всем звездам мати). Ибо поморы с Мезени и Пинежки были из веку первыми, главными, «знаткими» походниками на Матку и Грумант, душою опиравшиеся на Соловецкие острова как на окладной камень древнерусского мира, где, как таинственный охранительный оберег, был выставлен из морских донных валунов Соловецкий монастырь – «венец» православия, исполненный мистической тайны.

И первыми, кто запоходил в эти места океаном, были груманланы из Мезенской волости. Их появление на лукоморье Ледяного океана до сих пор не объяснено (кто такие и откуда?); это одна из русских тайн, не угодившая в летописи, предания, сказки и легенды. И нет на письме даже малейшей попытки, хоть как-то объяснить появление русских скифов на берегах рая. Когда я попытался вникнуть в судьбу русского сословия, она не сразу распахнулась воочию, но стала с трудом приоткрываться, как древняя тленная праотеческая книга, на каждой странице которой жила зачурованная сказочная страна, вдруг пожелавшая объявиться поморам в конце человеческой истории.

Около 1570 года в верхнем течении Камы поселился монах-отшельник Трифон, уроженец с реки Мезени; выбрал для миссионерства дикое урочище и стал приводить в православие Крестом и Евангелием остяков и вогулов. По его вестям и молитвам прибыли следом с поморья на житьё и другие отшельники, монахи. На правом берегу Камы на месте будущего города Оханска в 1668 году появилась «Соловецкая пустынь Оханской монастырь». Заложили обитель выходцы из Соловецкого монастыря, оставшиеся в живых после разгрома войском царя Алексея Михайловича. С Беломорья же