В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

славян и пеласгов были неизмеримые, неохватные умом земные пространства, – и моря, и океаны, и горы, и леса, и реки, и даже само небо с его богами, и вольная жизнь, ещё не знавшая кабалы, чудовищного ярма, до крови истиравшего холку, жили чудом, чудесами, красотою природы, принимая суровость кочевого быта отчаянной жертвенной душою. Но то был другой русский народ. Время задвигало русского скифа засовами тысячелетий, нагружало новыми обычаями оседлой рабской жизни, отодвигало в непробудную темень. И казалось, забросив кочевье, он, пропащий, застыл у своего печища, окончательно приклеился к своему погосту; но тут пред глазами однажды вырос во всей торжественной красоте необъятный Ледяной Скифский Океан, вырастивший из своих питомцев за долгие столетия нового русского скифа-помора.

* * *

Протопопа Аввакума в 1664 году выслали этапом с семьею на Печору зимним путем в Пустозерск на перекладных через Пинегу и деревню Лампожню. Но опальный священец до острожка так и не доехал, Аввакум неожиданно застрял на Мезени в Окладниковой слободе. Воевода Алексей Цехановский не смог отправить обоз дальше. Возмутились мезенские и кеврольские крестьяне из-за неимоверных поборов и отказались давать прогонные деньги и подводы, чтобы везти ссыльных и стражников в Пустозерск. Полтора года пробыл Аввакум с семьею на Мезени-реке, о край Скифского океана под Полярной звездою, привыкая к долгой зимней ночи с крутыми морозами, метелями и завирухами, заметающими избы по самую оконницу, к июльским белым ночам, несуетному быту, быстрой говóре, жизненному ладу. Привыкая к поморской вольнице, обнаруживая её жизненную крепость, артельность людей, Аввакум ещё не знал, что именно в этом затерянном от мира углу и сыщется для него верная ватага достойных поклонников Христа, с которыми не разлучит даже огонь. Через два года этим же путем везли Аввакума из Поморья в Москву на собор, чтобы низвергнуть из сана. Для несвычного человека эта окраина сурова и непрожиточна, хуже сибирской страны, ибо возле полярного круга нет ни клочка родящей земли, откуда можно бы взять хоть бы с пуд зернеца. Надо было кормить семью, каждый год прибывали дети, и Аввакум попросил у деревенского мира несколько саженей морского берега и получил в пай от крестьянского общества семужью тоню в Мезенской губе под Канином возле речки Пыи… Нет свидетельств, удачно ли рыбачил опальный протопоп, уловистая ли была тоня, кто ладил ему ставной невод, иль промышлял Аввакум сетями, расстилая их на отмелых песках на «загреву». Но тогда рыбой Помезенье было обильно, и наверняка «сосыланному» доставалось от моря сёмог, нельмы, муксуна, сига. В комариной глуши возле Скифского океана рыбачили мезенские мужики, часто поглядывая в ту сторону, где выставала из океанских вод русская святыня Соловецкая обитель; среди груманланов и сыскал Аввакум будущих начетчиков, наставников, седатых стариков, ещё в полном уме, склонных к Бытийным книгам и пространным рассуждениям о Боге, ещё стоял неприступный Соловецкий монастырь, ратился с Москвою, защищая русского Бога. Вдруг оказалось, что за Господа надо стоять стеною, не щадя своей жизни.

Вся Русь с сердечным трепетом ловила вести о православных иноках, восставших против Содома и поганой щепоти…

«И Бог остановил нас своим помыслом у окияна-моря на Мезени; от Москвы 1700 верст будет и жил тут полтора года з детьми, промышлял рыбу и кормился, благодаря Бога, а иное добрые люди з голоду не уморили божиим мановением». Жил Аввакум в Окладниковой слободе в отдельной избе, здесь родился сын Афанасий. В слободе протопоп служил в местной Богоявленской церкви. Суровый голос его был столь силен, что проповедь слышали в нижнем конце слободы. Позднее десять лет служил дьячком в этом храме старший сын Аввакума Иван.

Аввакум был крут характером и дерзок на расправу, при всякой стычке-перебранке пускал не только кулаки в ход, но и первый подвернувшийся под руку «дрын», чтобы выходить «по бачинам» непослушного охальника. За эту строптивость крестьяне недолюбливали попа, гнали из церкви, лупили на родине «ндравного» священцу, и тому приходилось искать на стороне новое место, где бы его взяли на службу. Но, как говорится, «каков человек рожен, таков и заморожен»; коли к переделке он не гож, терпи мир такого непутнего, если попустил на землю Господь. И в ссылке Аввакум не смирился. Из слободы поп-расстрига стал рассылать слезницы Алексею Михайловичу, остерегая от грозящих бед; патриарху Никону – сущему бесу, сулил всяческих несчастий, угрожал батожиной пересчитать никонианам ребра, если окаянные еретики не перестанут рушить Русскую церкву, изымать из неё древнюю святость: «Дайте только срок, собаки, не уйдете от меня; надеюся на Христа, яко будете у меня в руках! Выдавлю из вас сок-от».

В Окладниковой слободе протопоп сблизился с воеводой Алексеем Цехановским, обратил в православие его супругу, католичку Ядвигу, ставшую Евдокией: причастил её перед смертью и отпел. Погребли Евдокию в Кузнецовой слободе на берегу реки Мезени. «Она сама изволила то место, как жива была».

Царь Алексей Михайлович, которого на Москве величали «Тишайшим», был «зело сердит на строптивцев, и за ослушанье наказывать велел без пощады», и в челобитьях протопоп осыпал царя попреками. В его царствие государство сокрушали восстания и бунты, простец-человек не хотел совать голову в петлю раба; крепостное право окончательно утвердит сын «Тишайшего» император Петр Первый, по своей жестокости и страсти разрушения далеко опередивший своего отца. Всё-таки Алексей Михайлович был глубоко верующим царём и хранил Бога в груди; как мистический, поклончивый Спасителю человек, он не хотел стать совершенным злыднею, боялся Господа, перед которым придется держать ответ. «Тишайший», сознавая духовную мощь Аввакума, долго сносил насмешки и досадные «перетыки» протопопа в свою сторону и не насылал на него беспощадного наказания, с которым обрушивался на других непокорников новой церкви. Аввакум, сознавая своё влияние на царя, порою обращался с государем, как с непослушным ребенком, делающим первые по жизни шаги. Чуя своё возрастающее влияние на русский народ, пошедший за неистовым протопопом, Аввакум не просил царя умильным голосом облегчить в ссылке голодную жизнь семьи, не умолял, а требовал помощи, и за игривым тоном слышался жесткий голос проповедника.

В начале 1665 года Аввакум шлет челобитье царю: «А корму мне, государь, из казны не идет, терплю всякую нужду. Милосердный государь, пожалуй меня, богомольца своего, не вели нас двенадцать человек поморить безгодною смертию з голоду и без одежды, и вели, государь, нам из своей казны давать корм по своему государеву усмотрению, хотя бы по алтыну в день на человека, чем бы нам в сих бесхлебных странах быть сытым».

И царь не торопил власти срочно управить с непокорным протопопом, просил Аввакума молиться за государя, стоять