В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

Тут подул морянин. Четыре петли на виселице закачались вразнобой. Юрод встал под крайней веревкой, взглянул наверх, натянув худую шею. Каждый мосолик обреченно выпирал на испитом, безмясом теле, можно было ребра пересчитать. Многие бабы отвернулись, крестясь. Палач подкатил березовый комелек, вскарабкался, содрал с головы черный колпак, деловито примерился, глуповато вытаращил глаза. Взгляды их сошлись, и палач подмигнул блаженному, показал толстый заплесневелый язык. Елагин с рундука зачитал вины Феодора Мезенца: де, от веры православной отстал, еретик, де, хульные слова на великого государя Алексея Михайловича клеплет, и народ Божий мутит, де, к увещеваниям глух и архиерейского слова не слышит, – так далеко сблудил, сатаненок.

– Вешай вора… Чего волынить! – торопил воевода. Палач, не дожидаясь, когда-то взберется Феодор на комелек, легко поставил его, придержал за портище. Юрод по-прежнему улыбался уже с небесной высоты, прощально взирая на толпу, как на неразумное лесное муравлище. Народ потянулся к блаженному, ожидая напутственных слов, как Божьей благодати. Старухи «завопели», ткнулись лицом в снег.

– Глядите, православные, последние времена настали! Вор святого вешает, а государевы слуги ему в пособителях! – вдруг вскричали в толпе за спиною воеводы. Цехановский вздрогнул и вновь взмахнул рукою: де, кончай…

Феодор просунул голову в петлю, притираясь шеей к веревке. «Господи, прости меня грешнаго», – прошептал беззвучно. Тут налетел ветер-морянин, запели небесные накры, загудели волынки, заиграли свирели, взбренчали струны, – то Господевы скрыпотчики, гудошники и дудошники затворяли душу Феодора от мирской скверны в прохладный шелковый куколь, чтобы в девстве и нетленной чистоте принять в райской обители.

«Господи, прими мя!» – воззвал Феодор и радостно шагнул с березового комля. Народ охнул, со страхом глядя в небо, ожидая Божьей кары. Снежная наволочь вдруг наползла на солнце, схитила его, и поднялась над Окладниковой слободкой прощальная снежная завируха…

Феодора Мезенца ввечеру отволокли стражники на болото и кинули собакам на поедь, даже не прикопав. Но в ту же ночь в этой заметели Любим, завернув брата в оленью полсть, притянул на дровенках в родную избу… Где и, отпев, схоронили в подполице».

Казнь грозила и сыновьям протопопа, но перед смертью они отреклись от учения своего мятежного отца. Это спасло им жизнь, но не свободу. Вместе с матерью их всадили в земляную засыпуху на долгую поститву, но меньшой сын Афанасий и его сестра остались в Окладниковой слободе. Старших сыновей было приказано удавить, и они, испугавшись виселицы, повинились перед церковными властями.

В письме из Пустозерска Аввакум увещевал жену, просил не казниться строгим образом, не скорбеть и поджидать супруга на волю. Меньшому сыну Афанасию протопоп подсказывал: «Не гнушайся их (братьев), что они смалодушничали, на виселицу Христа ради не пошли: уже то моего ради согрешения попущено изнеможение. Что же делать? Святой Петр-апостол некогда так сделал, слёз ради прощён бысть. А он также Богу кающихся прощает и припадающих к нему приемлет. Впредь не падайте, стойте! Задняя забывающих на передняя простирающаяся, живите. Един Бог без греха и без изврата, а человечество немощно, падает, яко глина, и восстаёт, яко ангел».

Повесив Феодора-юрода и отрока Луку, стольник Елагин отбыл с Мезени-реки на Печору в Пустозерск чинить скорую расправу и через тундру по последнему снежному насту прибыл 10 апреля 1670 года. Где и состоялась принародная казнь.

* * *

…И при дворе заселилась своя змея-скарабея Федосья Прокопьевна Морозова, вторая по богатству после государя, характером навроде большого воеводы: уловляет, бешаная, в свои частые сети слабых, бьет клинья меж шаткими, суесловит на сильных. И хоть царского двора чурается и всяко бежит от него, но своим затворничеством, даже тем, что живет непокорливая на земле, сеет смуту и раскол; наущает неспокойных и хитроумных: де, можно противиться государю, де, не всякое его уложение в строку. И хоть и близкий он к Богу человек, но и на небесах промашки бывают.

И многим суемудрым тогда хочется поверить: де, и мы не лыком шиты.

Вот и нашептывают льстивые думские на ухо государю: де, сколько можно терпеть спесивую и ломоватую? Пожертвуй малым, чтобы не потерять всего: ты много потакал Никону – и отсюда разброд в умах; ты долго ждешь поклона от сутырливой бабы – и отсюда злая смута. Рви дурную траву с корением, чтобы не дала всходов.

«Все пути назад обрублены, – думает без сожаления Федосья, даже с какой-то легкостью, ибо дорога очерчена Господом и возврата к прежнему нет, можно свободно вздохнуть в полную грудь. – Было живано, диво на диво: хмельно пито, сытно кушивано, срядно езживано. Сладкий мед, да не ложкой рот. В последний путь пора сряжаться, Прокопьевна», – так решила Федосья, увидев на Рождество Богородицы страшный сон. Будто купают её сенные девки в мыленке, загрузили в кадцу с головою, а в ней вместо парной воды кровь алая человечья, уже створожилась печенками и пахнет мертвечиною. Тут и вестка пришла из Пустозерска от Аввакума: де, верного сына Феодора Мезенца повесили в слободе.

Эх, сколько, бывало, ратились с ним, всяк одеяло на свою сторону тянул, жеребья бросали, будто на кону решали, кому первым смертный главотяжец вздевать; разминулись, расплевавшись, как ненавистники, а ныне последние слова юрода светятся, как скрижали на манатье, как святой остерег блаженной души, уже отлетающей в вечный дом: «А вы-то как? Ведь пропадете без меня! Вижу, много мяса разложено по торжищам. И жбаны крови человечьей разоставлены по ларям, как морс брусеничный. Как вы-то, бедные, останетесь без меня?»

И ушел, бесплотный уже, и растворился в Руси. Не хотела, но отчего-то поспешила тогда в чулан наставницы, приникла к зальделому окну, продышав прорубку света: увидела, как струится позёмка, вскидывая с забоев снежные вороха, завивая подол хламиды, обнажая иссохлые, в струпьях, босые шишкастые ножонки. «Бедный, – невольно вскрикнуло сердце от жалости. – Зябко-то как! …Нет-нет, поди прочь, сгинь с глаз моих, обавник, сотрись от сердца, сотона, как бы и веком не бывало в дому! И больше не возвращайся!»

Ведь оприютила с любовью посланца Аввакумова, а он всё житьишко перетряс, как свою гобину, и домашнюю приязнь превратил в вечную свару…

Со скрипом закрылись на усадьбе ворота, упал железный крюк в проушину, сторож зевнул, подпрыгнул, греясь, хлопнул себя по бокам, сплюнул вослед побродяжке, снующем в подоконьях.

Она тогда вроде бы без нужды пошла в повалушу, где ночевал блаженный Феодор, и увидала посередке пола жалкую грудку носильного платья: синий кафтанец английского сукна, лазоревые порты с галунами, а поверх брошены желтые юфтевые сапожонки, когда-то не изношенные её благоверным