В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

же выб… кругом, раздевульи и каженики, кто променял Христа на жалованье в пять рублёв, сукно да погреб. И там, поди, кто-то уливался слезьми, глядя на ваши муки, а после ту памятку, воротясь в домы, по чадам и домочадцам своим донес. Де, храните её до смерти и спасётесь. Душа-то плачет, дак звезды на неби цветут, аки цветочки лазоревые… Ступай, ступай в огонь-то, не сробев, хлебец Христов, и вся просветишься насквозь и станешь, аки аггел, и заповедана будешь в православном сердце на все времена… И что тебе дела до других? Всяк живет по своим плечам. Ты сама спасися, а там и вокруг тебя сохранятся тыщи… Господь же не меня, но тебя избрал среди прочих. Тяжелую ты ношу накатила на горб, святая душа, дак и тащи. Поздно отступать».

«Исайя, отец моего дворецкого, страшно так кричал в огне. Живой ведь горел, не бревно какое. Господи, за что муки-то такие? Не колобашка же я березовая всамделе! – вдруг заплакала боярыня. – Не умерло же во мне ничего! На, пощупай: грудь, и живот, и ноги… Живое мясо… Мне бы не завопеть только».

Федосья Прокопьевна порывисто прижалась в наставнице; угловатая, ширококостая, она обняла сухонькую старицу, как дитя, жадно вдыхая её постяной, горьковатый дух от затрапезного платья и иссохлого монашьего тельца. Меланья же бормотала жальливо, пугаясь собственных слов.

«А ты пуще вопи, милая. Зверем рычи, как огонь-от обымет. Душе тогда легче вылупиться из рёбер, – приговаривала Меланья, будто только что вышедши из гари. – Зови Бога-то… Он тебя и обымет. И оба два воспарите… Не трепещи, не томися, сестра, да и куда пятиться? Что хотела на земле – то имела; чего душа желает, то исполнится…»

«Как ничто не держит? А сын? Иванушку-то моего сиротой оставить? Ступай, Меланья, поди с Богом. Только благослови бабу скудоумную. Как бы на дурное не подумала я. Слышь-нет?»

И всадили бы Федосью Морозову в огонь за Москвой-рекой другим днём без проволочки, да царь вдруг колебнулся, послушавшись ближних бояр, отправил вздорную вражинку в Новодевичий монастырь. И не мук её устрашился, но грядущей славы её.

Вздумала глупая баба примерить мученический венец, схитить у государя саму церковь».

(Отрывок из романа В. Личутина «Раскол»)

* * *

Повторюсь: в 1667 году на Большом Московском соборе были узаконены казни через сожжение. Государство стало разводить костры и сжигать верных сторонников Христа. На волне боярского самовольства (когда каждый боярин на земле чтил себя Богом) Россия едва не заложилась под ляха в 1612 году, и её будущее висело на волоске. Её судьбу решили крестьяне, когда разглядели, с какой легкостью, самомнением и эгоизмом владычные обращаются с Христом, вдруг уверовав, что на земле у Господа нет власти: они переступили главный вопрос веры (от чего ещё сто лет назад остерегал Иван Васильевич Грозный, дескать Христу принадлежит власть не только на небесах, но и на земле); убрав с дороги Ивана Васильевича, отравив государя, они начали торг отечеством, разрубили родину на полти, как убоину, и потащили на базар на продажу с наглостью процентщика-лихоимца, кто больше даст, словно настал последний день Третьего Рима и пришла пора пускать колокола на переплавку, ронять с куполов осьмиконечные кресты, менять их на «ляшские крыжи».

И скоро, с приходом во власть царя Петра Первого, поклонившегося западу, это несчастие и случилось, когда англосаксы предложили «варварской» России целовать папскую туфлю, впустить в православный алтарь католическую «золотую куклу» вместо Богородицы, – тут народ и возмутился, и на государево нечестие ответил презрением ко двору и «крещением через гари».

Словно «какое-то безумие» сошло в семнадцатом веке на Русь, и ни одна сторона не хотела уступать, ибо Кремль, во всём положившись на призванных на службу масонов, разом позабыл древние заповеди, исторические предания, долгие века в правоверной земле, где вся жизнь кормильца стояла не на судейском сутяжнике-крючке, а на нравственных установках крестьянского мира, на преданиях и заветах предков, на совести и чести, ибо жил народ по правилу «в ком живут честь и совесть – в том сам Бог пребывает». А теперь крестьянина загоняли скотиною в хлевище, где за скотника сам Господь.

Иван Сергеевич Аксаков участвовал в допросе одного раскольника, бродившего по Руси более 15 лет. Потрясенный Аксаков вдруг осознал истинную силу и подлинные истоки крестьянской веры, истекающей из самой глубины русской истории, куда не может заглянуть и самый смелый человеческий ум.

Аксаков писал: «Право, русские скоро разделятся на две половины: православие будет на стороне казны, правительства, неверующего дворянства и отвращающегося от народа духовенства, а все прочие обратятся к расколу (что нынче и случилось). Все соки испорчены, и едва ли есть исцеление. Кажется, нам суждено только понять болезнь и созерцать, как она пожирает постепенно ещё не вполне зараженные члены. Когда кончится наша комиссия, Бог весть».

Уже к середине девятнадцатого века, как пишет Мельников-Печерский, ушли в поморское согласие более 12 миллионов человек, но в официальном отчете Синода оказалось не более миллиона староверов. К концу девятнадцатого века уже отступились от государственной церкви более 80 процентов населения. Возникло 67 сект всякого рода, и уже близилась революция и мало было охотников заступаться за церковь, когда сами иерархи призвали не молиться за царя, не желать ему здравия… Так далеко зашел раскол, учиненный Алексеем Михайловичем и патриархом Никоном.

Странно, что та и другая половина русского народа блюла Ветхий Завет, и неимоверная жестокость, чудовищная мстительность со страниц этого талмуда невольно вчинивались в русскую душу, отодвигали от любимого крестьянами вечно живого Исуса Христа, и невольно толкали в гибельную трясину «ереси жидовствующих». В пятнадцатом веке эту нетленную проказу притащил в Великий Новгород иудей Схария, уловил в свой хитрый невод священство и торговцев древнего города, соблазнил посулами будущей богатой жизни – и неведомо куда делся; а дьявольская секта, проклинающая русскую церковь, при Иване Грозном скрылась в тень, чтобы с Петром Первым выйти под солнце и взять власть в Кремле…

Казнь «непокорников» московскими властями была удивительно изощренной и жестокой, а месть беспощадной, как бы списанной из ветхозаветной каббалы. Мало было просто повесить, отсечь голову, посадить на кол или сжечь в клетке, посадить на цепь, как собачонку, сослать в рудники или опустить на дно шахты и оставить там умирать. Но так исказить Христов образ человека, чтобы изуродованное лицо несчастный крестьянин носил до конца дней земных; ему ставили каленую печать на лбу «вор» или отрезали уши, нос, губы, язык, шулнятки, отрубали на колоде руку или ногу, и таким калекой отправляли в мир с зобенькой «по кусочки».

Старовера,