В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

случаях сжигать на костре. Приговаривали к казни обычно на соборе иерархи церкви, а цари одобряли и исполняли порученное; таковы были порядки Средневековья. При Иване Васильевиче Третьем сжигали на берегу Москвы-реки сторонников «ереси жидовствующих», а пепел срывали в воду. Алексей Михайлович послал в огонь епископа Павла Коломенского, а с восстания монахов в Соловецкой обители гари взялись по всей Руси.

…Сжигали не на костре (как рисуют художники), а в клети, рубленной из тонкомера: так инквизиторы, будто бы для смягчения переживаний толпы, прятали весь ужас казни, словно бы от этого «сгарщику», спрятанному в «бревенчатый чуланчик», было легче в стороне от чужих глаз перенести муки предстоящего испытания.

«Крещение огнём» – самый короткий путь к Христу. Так объясняли староверы, проповедуя по России новый способ борьбы с «антихристом», который уже окончательно заселился в Кремле, когда на царскую стулку сел император Петр Первый. «Сгарщики» шли на костер, наверное, не думая об очищении души огнём (слишком тонкая материя для простеца-человека; такими словами мог козырять только старый толкователь Ветхого Завета или сытый питерский книгочей, далекий по своему чину от народных переживаний): видно, воистину настал самый край русскому простонародью, когда от стужи и нужи земная жизнь на Руси семнадцатого века стала невыносима; власть и новое оледенение прогоняли крестьянина сквозь живодерку нищеты, а Христос, скитаясь под окнами нищих изобок, всё миновал хижину горюна, и ночные молитвы его, плач детишек и вой бабени, наверное, уже не доходили до слуха Спасителя, ибо кабала одолела Русь, и всем обездоленным крестьянам Господь не успевал протянуть спасительную горсть. А притужаловка и принудиловка совсем одолели христовенького, – куда ни сунься за подмогою, отовсюду отказ, – и невольная печаль и тоска от бесконечной думы в глухой ночной потемни, что никто и никогда не услышит его молитвы, а значит, и Спаситель, в заботах обо всех, совсем забыл несчастного: вот тут вдруг и появился Аввакум и возвестил огненным словом пророка на всю Россию единственный путь спасения души, который однажды увидят антихристовы власти и ужаснутся, злыдни, содеянному, возопиют, но, увы, станет уже поздно: их, праздных чужебесов, подхватят черные «аггелы» и утащат в «потьму» на вечные муки, откуда уже навсегда закрыта дорога в рай.

Многие «толки» со временем пропали, источились, не найдя в душе крестьянина надёжного убежища: дырники, скрытники, бегуны, нетовщина, потаковщина и т. д. В каждой деревне свой толк… Остались на века лишь поморские согласия, созданные Аввакумом, его словом и горящей душою: поморская беспоповщина, филлиповцы и федосеевцы на Урале, нашедшие себе учителей на Выге, и в Сибири сбился народ в часовенное старообрядческое жительство, спрятавшись от инквизиторов в скрытни по таёжным урочищам и темным суземкам, иные ушли в верховья Иртыша. Иные с Керженца, Москвы, Вологды и Выга подались поближе к Ледяному океану, где ещё жил дух Аввакума.

…Многие промышленники, заводчики, торговцы-миллионщики были староверами: Морозовы, Кокоревы, Володины, Рябушинские, Бугровы, Кузнецовы, Сибиряковы, Сидоров, Мамонтов и другие; поднимали не только хозяйство империи, но и национальную культуру. Это были замечательные, редкие энергические люди, беззаветно преданные России.

Поморец Василий Александрович Кокорев занимался нефтью в Баку, построил один из первых заводов, перегонявших нефть в керосин, стал поставщиком царского двора: он предлагает искать свои, национальные пути развития, а не копировать Запад, был человеком рисковым в поисках нового дела и не боялся утратить нажитое, при этом не терял присутствия духа, утешал ближних: «Господь даёт и Господь берет». Несколько раз за жизнь разорялся и снова богател. Собрал художественную коллекцию картин, более 200 полотен (сейчас в Русском музее). После его кончины вдова построила в Петербурге прекрасный храм, и поныне принадлежащий староверческой общине.

Подобной дорогою шел и архангельский золотопромышленник Михаил Сидоров, жизнь свою посвятивший благополучию Русского государства.

Староверцы, которых двести лет унижало, угнетало государство, «прогоняя через костер и дыбу», показали всему миру силу русской добродетельной натуры, верящей в истинного Христа… Это были жертвенные люди света, а «не темного царства»…

Призрак «огненной смерти витал» в России, взяв свою жертву в семнадцатом веке, в восемнадцатом постепенно отступая в сумерки, в девятнадцатом – заставил задуматься русскую интеллигенцию об этом удивительном героическом самопожертвовании крестьянина, чтобы в двадцатом превратиться в сказ, легенду, предание: только нет-нет где-то вспыхивал костер в овине, иль загоралась банька, «запощивалась», умирала от голода крестьянка с детьми, или зарывался в землю старец, и кончал с жизнию, запечатывая себе выход. Но уже не было прежних гарей 1683–1684 годов: в Дорах Каргопольского уезда, самосожжения в Палеостровском монастыре, когда вступили в огонь более четырех тысяч крестьян, Тобольские гари на реке Березове, Пудожская гарь 1693 года как жертвенные поминки по Аввакуму. До конца семнадцатого века по Тобольской земле было 32 гари, в Олонецкой – 35 случаев, в Архангельской – 11, в Вологодской губернии – 10, в Новгородской – 8, в Ярославской – 4, в Нижегородской, Пензенской и Енисейской по 1, а всего 103 гари…

* * *

Питерский мыслитель Серебряного века Федотов писал о староверах: «Он хочет служить, мысля своё служение в терминах пламени, расплавленности пожара. Для него творчество важнее творения, искание выше истины, героическая смерть важнее трудовой жизни».

Самоуверенность философа уничтожает смысл сказанного, выдает отстраненность публициста от глубинной крестьянской жизни, от религиозного понимания земли, святой уверенности, что русская сыра земля – ему Мати, а Христос – русский Бог, вознесшийся на небеса в пламени небесной молоньи; и таким же стал для России Аввакум, отлетевший в райскую обитель на огненных языках костра. Ведь сожигали-то проповедника в рубленой клети, обложенной споднизу берестом, сухой травою и порохом. И когда сполохом неожиданно взметнулся огонь, толпа отпрянула от нестерпимого жара в лицо, и уже не видела, что творится в эти мгновения в «сгарной» избушке. Вот и пошла гулять из Пустозерска молва, что мученик Аввакум вознесся в рай на крыльях огня…

«Гари» стали гулять по России не только из религиозных побуждений деревни, но от непосильной угнетающей бедности и того рабства, куда загнали Романовы крестьянина, как скотину в хлевище. Этого сытый Федотов не мог понять, ибо никогда, наверное, не знал богоданную сущность хлебенного каравашка, и вот эту спасительную малость отбирали чужеродные власти; он и представить себе не мог православную душу, воспитанную Великим Скифским океаном. Сама героическая судьба помора опровергает заблуждения философа и выказывает их ничтожность. Жизнь помора – это бесконечная борьба со стихией за «хлеб насущный». Для помора связалась воедино героическая смерть в ледяной пучине с горбухой хлеба насущного, чтобы продлить существование своего рода… Непосильные труды для будущего света – это главная идея русского помора.

Заблуждения Федотова очевидны, но