В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

(Подробно о казни в Пустозерске в романе В. Личутина «Раскол»)

* * *

Трудно, «на больших кровях» вступали во власть Романовы. «Тишайший» торопился, слыша за спиною грозное вопрошание Судии, с душевным трепетом чуял мстительные моления «земли»: вот и «окаянный распопа» Аввакум вцепился в покромки царского кафтана, как репей, и никак не отвяжется, сулит неисчислимых мук московскому государю и его обильному приплоду. Шлет Аввакумище подметные письма во все уголки Сибири и обещает «раскольникам» в утешение, как московского царя, наместника Бога на земле, сброшенного во ад, станут распиливать пилами «черные аггелы» и истирать на мелких тёрках, и заревет, мол, тот кремлевский отступник истошно, будто стадо непоеных коров…

…Ещё живого государя хоронят нехристи, и спосылывают на муки, змеи окаянные, исполненные яда, покусившиеся на русскую соборную церковь. От одних посул этих «непокорников» невольно «откинешь копыта». Хотя кровь метают немецкие лекари, и пиявицы ставят, и банки кидают, а здоровья всё нет: жилы крутит, ноги не носят, и водянка пучит черева, – вот и подзебок жабою вылился на грудь, так что и «отпышкаться» нет мочи и до опочивальни добресть на своих двоих не хватает сил. Экая вдруг навалилась кручина, – сокрушенно думает царь, перебирая в голове дворцовые сплетенки, и не может понять, сердешный, что окончательно потерялся, увязился в болотине по самые рассохи. Нет бы искренне повиниться перед Спасителем, замедлить приближающийся конец: прости-де, дурака, и помилуй… И Никон вот заблажил в Ферапонтово, ищет спасительных путей у бродячих фармазонов…

Казни старообрядцев продолжались; Алексей Михайлович спешил, считая крайние дни, забирал «непокорников» с собою на тот свет, не предполагая, что их пути разминутся на росстани, не сольются на отвилке. Души погибших молят о мщении: Исая Салтыкова сожгли на костре; старца Иону-казанца рассекли на пятеро в Кольском остроге. В Холмогорах сожгли Ивана юродивого; в Боровске казнили священника Полиекта и с ним 14 человек; в Казани сожгли 30 человек; в Киеве казнили стрельца Иллариона.

…В послании «Горемыкам миленьким» Аввакум сокрушался: «А здесь Киприяну голову отсекли».

Киприан Нагой был преданный ученик протопопа. Его знал царь. Нагой молил государя вернуть древнее благочестие, обличал на улицах Москвы и торжищах новины Никона. За подобную дерзость и непокорство Киприан был сослан на Печору. Долго его пытали, требовали отречься от «хулы на царя и патриарха», но юрод стоял на своём. И 7 июля 1675 года в селе Ижма Киприану отсекли голову.

«Чудо, как-то в познание не хотят придти; огнем, да кнутовьем, да виселицей хотят веру утвердить. Которые-то апостоли научали так? Мой Христос не приказывал нашим апостолам так учить… Надобно царя тово Алексея Михайловича постричь однова, да пускай поплачет хоть бы небольшое время. Накудесил много, горюн, в жизни сей, яко козел скача по холмам, ветер гоня».

Узнав о смерти государя, Аввакум отослал сыну его, Федору Алексеевичу, неслыханную дерзость, за которую (по тем временам) полагалась суровая кара, – объявил покойного царя грешником, которому гореть в аду: «Бог судит между мною и царем Алексеем. В муках он сидит, слышал я от Спаса, то ему за свою правду… А что, государь-царь, кабы ты мне дал волю, я бы их, что Илия пророк, всех перепластал. Перво бы Никона-собаку рассекли на четверо, а потом бы и никониан…»

Власти обвиняли Аввакума, что он «умягчал посулами караулы, и стрельцы делали ему всякие поблажки», позволяли свободно ходить по тюремному двору, общаться с единоверцами, пускаться с ними в полемику, помогали «за мзду» сноситься со своими единомысленниками на воле, отправляя к ним послания об истинной вере, которую сгубил отпетый злодей Никон. Сколько людей сманил Аввакум «на гари», сидя в Пустозерском затворе, ядом своих «прельщений» отправил на «крещение огнём». И никакие тыны с огорожами, замки и запоры, стрелецкий караул и студеная кушная избенка, закопанная в землю по волоковое окно, не могли встать заслоном на пути его бунтующей души. Только смерть могла погасить навсегда духовное пламя атамана.

…И церковный собор с участием царя Фёдора Алексеевича принял решение казнить главарей «раскола», главных непокорников, «без пролития крови», предав смерти на костре.

Протопоп в своих писёмках в Окладникову слободу успокаивал семью, что всё будет хорошо и, наверное, дай-то Бог, скоро увидимся, дорогая Настасья Марковна и снова заживём в мире и согласии; но получая вести из мира от староверов, чувствовал, что уже попадают из Москвы слуги антихристовы по его душу.

«А в огне том небольшое время потерпеть, – писал Аввакум в Сибирь. – Яко оком мигнуть, так душа выступит. Разве тебе неразумно! Боишься пещи той? Дерзай и плюнь на нея, не боись. До пещи той страхов-то, а егда в неё вошел, тогда и забыл всё… Егда же загорится, а ты увидишь Христа и ангельские силы с ним!»

В январе 1682 был послан в Пустозерск из Москвы для расправы с «еретиками» капитан стрелецкого стременного полка Иван Лешуков. Он прибыл в Пустозерск в марте и провёл расследование в стрелецкой и средь жителей острога, сыскивая недовольных московской властью и сочувствующих староверам. Арестанты, ожидая близкого конца, роздали своё скудное имение и церковные книги местным жителям.

14 апреля 1682 года на Страстной неделе узников в одних смертных рубахах под усиленной охраной вывели за тюремную ограду, где была срублена бревенчатая «сгарная» клеть, обложенная берестом, сеном, порохом. Сошлись пустозерцы, съехались печоряне, мезенские промышленники, архангельский купеческий люд, попадающий на Обь и Енисей за прямой выгодой, охотники-груманлане, шедшие по осени на Грумант на зимовку, да угодили в тяжелые льды, вот и пришлось вытянуть кочи в берег, зазимовать в таможенном городке, а теперь ждать погодья и спутья. Порой сбивалось в путинах на печорском стану до пятисот артельщиков (а то и до тысячи «плывущих» до Тазовской губы), да из ближайших селищ подошли походники – мужики лихие, сбойчивые, привыкшие к морским страстям, – и от них, бородатых староверов в тяжелых тулупах, броднях, в шапках-оплеухах, можно было ожидать чего угодно. Капитан Лешуков приказал стрельцам отжимать от узников толпу и смотреть в оба, в случае чего палить без жалости огневым боем.

Узники стояли босые на апрельском снегу, принакрытом тонкой корочкой наста, с непокрытыми головами, одетые в «смертное». Беззубые, безъязыкие, в язвах и кровоподтеках, страдальцы одним своим бледным изжитым обличьем вызывали в народе жалость, скорбь и слёзы. Женщины плакали, мужики, привыкшие к вольной походной жизни, полной невзгод и страданий, не раз видевшие смерть в лицо, отводили глаза, чтобы не встретиться взглядом с христовенькими,