В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

«бугру», терпя глад и стужу, и лишь весною срубил из плавника келью, часовню над мощами неизвестного скитальца. В этой часовне будущий святой и будет погребен. Деревенский мир, памятуя о подвиге соловецкого старца, выделил в том месте две десятины угодий под будущий монастырь «на Зимней стороне, за Сухим морем в Ручьях на наволоке с сенными покосы и с озерки, с лешими и лесами и с тем, что дано было под монастырь старцу Исаие, ещё при жизни соловецкого монаха». Старец умер, не успев поставить обитель. Но ещё в девятнадцатом веке деревенские водили на то место приходящих поклонников, где, терпя нужу и стужу в двух верстах от Ручьёв, подвизался страдник и откуда мощи православного святого были перенесены позднее в Сийский монастырь…

В повести «О пришествии преподобного Исайи Ручьевского» описаны два чуда, связанные со святым.

Священнику Золотицкой церкви Самсону явился «в светлом образе муж, который провещал ему, что в Ручьях проживают Исайя и Никанор. После чудесного видения Самсон, страдавший головной болью много лет, – вдруг исцелился. Впоследствии Самсон стал учителем в староверческой общине в Золотице, в 1671 году бежал с крестьянами в леса, в 1690 году был схвачен и сослан в Сийский монастырь. Но по дороге снова бежал и «на лесах зле умре».

«Второе чудо преподобного Исайи. Житель Зимней Золотицы Федор Федотов с товарищи возвращались с промысла и были настигнуты бурей. Потеряв надежду спастись, Федор воззвал к Господу и дал обет Исайе и Никанору, что если спасется, то пожертвует денег на свечи в часовню, где покоились святые подвижники. И судно быстро пошло в берег и зверобойная артель спаслась…

Ночью Федору явился старец и предупредил, что надо проверить лодку. Дескать, веревки ослабли, и добыча может пропасть. Федор пошел из становья к прибегищу и нашел, что моржовая кожа под порывом полуночника уже готова опрокинуться в волны».

В 1678 году святые мощи были перенесены в Сийский монастырь и погребены «во усыпальницу у чудотворца и установили панихидное поминание сентября в 10 день, пети панихида собором перед обеднею. Их имена включены в Собор всех святых в России просиявших».

Дошло до нас краткое описание внешности преподобного: «Исайя-старец, невеликий ростом, сутуловатый, с седой бородою. В иконописном подлиннике Исайя уподобляется внешности преподобного Зосимы Соловецкого (аки Зосима, риза-испод вохра, брада как у Богослова, в руце свиток)». Таким преподобный Исайя Ручьевский изображен на иконе.

(Я много раз бывал в Ручьях на Зимнем берегу, слушал множество всяких житейских историй, которые по молодости лет ленился заносить в журналистский блокнот, надеясь на память: местные рассказывали мне легенды о многочисленных кладах в покинутых скитах в верховьях реки, о неудачных попытках найти сокровища, о чём я позднее написал повесть «Золотое дно». Но слухи о святом Исайи из поморской деревни Ручьи, его монашеском подвиге до меня тогда не дошли: знать, уже выветрились из людской памяти.)

* * *

«Сам народ, – как отмечал «великий путаник» философ Василий Розанов, – есть дитя веры, дитя церкви. А сама церковь изменила вере, предала народ». Мысли разумника путаные, слова необязательные, хотя звуки приманчивые… и оттого тянет к философу присоединиться. Но… Церковь изменила не вере, а Христу, и подпала под протестанта, откуда ходу назад уже не было. Это было уже не православие и не правоверие, но поклонение ловкому ростовщику как распорядителю легких денег.

Дорогой Василий Васильевич, дети в Ледяном океане на кочах не плавают, в костер за Христа не идут, Сибирские реки не открывают: дети мамкину титьку «чукают», у них всё ещё впереди, когда в страстях и страданиях вызреет Христова душа и откроются сердцу стихии мира, созреет в груди жалость к ближнему, терпеливость и кротость. Только в искренности чувств, наверное, и сохраняет помор в себе что-то детское, – эту наивность, восторженность даже в убогости жизни, стремление к чистоте и божьей правде, но сила религиозного порыва столь велика и необъяснима, что редкий кто из дворянского сытого сословия мог приблизиться вплотную и не обжечься…

Розанов много наговорил за жизнь всяких благоглупостей, умел завлекать интеллигента в сумерки своих мыслей, чтобы тот заблудился меж трех сосен и расшиб себе лоб. Вот неверующий Розанов, «дитя серебряного безумного века» и сблудил насчет народной веры, сравнив её с детской легкомысленной шалостью, ибо не смог пересилить своё, плотское, чтобы понять «крещение огнем», как последнее стояние за веру, крестьянский подвиг в сражении за Христа, ибо настали времена, когда владычные уже открыто сметнулись в объятия антихриста и мамоны.

…Вот эта легкость, насмешливость Василия Розанова в размышлениях «о вере» и породила в дворянских кругах мнение о «гарях», как о некой детской забаве, нелепой игре с огнем, безумном баловстве, чем охотно занимаются дети, любуясь языками багрового пламени, его змеиными повадками, как языки пламени струят по траве, порой скрываясь в чащиннике и вновь показывая свою жадную пасть: смеется ребенок, плеская ладошками, совсем не представляя, чем заканчивается бессознательная глупость, попустившая беду и горе на всю деревеньку. Вот так и поступили господские верхи и церковь, наслав на Россию великое несчастие, когда затеяли раскол и полностью отвергли свою вину, решив силою вразумить «бестолковых» крепостных крестьян, призвать к суровому порядку, на котором, по мнению господ, и стоит любая власть: дескать, чуть попусти подданных – и государство разъедется в крепях и рассыплется по дороге.

Священник Азапольской волости в 1725 году доносил архиепископу холмогорскому: де, «в том Мезенском уезде омерзел и развратился от церкви народ, но и о смерти своей не радеют и не брегуют, вменяют себя, свою предерзость за законное некое мучение».

Старообрядцы после разгрома керженских скитов новгородским владыкою Питиримом бежали на север, в Мезенский край, на Зимний Берег, под Койду, Золотицу и Ручьи, в верховья Мезени, Пёзы, Усть-Цильмы, Печоры, Майды, Мегры, Сёмжи, Кимжи…

В 1724 году инквизитор дьякон Ботев донёс в Холмогорскую епархию, что в Мезенском уезде укрепились позиции старообрядцев и многие из них обитают в Азапольской волости.

«Для достоверного свидетельства туда была послана военная команда во главе с провинциал-инквизитором иеромонахом Александром Тихоновым. В отряд был включен и доноситель инквизитор дьякон Ботев. 29 декабря того же года они прибыли в Азапольскую волость. Всполошенные приездом и грядущими страстями, «сгарники» собрались в избе крестьянина Прокопия Михеева (вместе с ним в огонь ушли сын Карп семнадцати лет и дочь Агафья восемнадцати лет) – и зажглись. Всего сгорели 109 человек. 46 – мужска пола и 63 – женска пола. Кроме азапольцев были и крестьяне других деревень».

Своим безразличием к нуждам крестьянина, когда поморская деревня погибала в семнадцатом веке, священники вовсе утратили жалость