В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

к народу, но исполнились небрежением к кормильцу, загоняя мужика в «крепость» и казни. И вот во главе военных команд церковные служители отправились в глухие леса отлавливать крестьян, как лесных разбойников и нечестивых умышленников против государя. И ни слова от церкви в защиту униженных и оскорбленных, полное отступление от Христа. Была создана Синодом инквизиция, получившая право сжигать «непокорников» на костре на месте скрытни. И русский народ затаился, скрывая возмущение, истинные чувства к никонианской церкви, предпочитая не лезть на рожон, чтобы не угодить под плети и каторгу.

Азапольский священник Петр Прокопьев доносил холмогорскому владыке: «Прежде, государь, оные крестьяне у меня, богомольца вашего, повсегодно на исповедь приходили, и каким поведением, и отчего оные люди згорели, про то мне неведомо».

В 1938 году служил учителем в Азаполье мой отец Владимир Петрович Личутин, из этой деревни ушел в армию и погиб в октябре сорок первого… Деревня стоит на высоком берегу Мезени, на самом буеве, видимая издалека, и напоминает каким-то независимым видом старинную неприступную крепость, какие воевали в прежние годы крымчаки и «батыры Мамая», а русские дружинники давали им отпору. Сюда поганые татарове и польские ляхи не доходили, но сказания и былины о княжеских дружинах и подвигах с басурманами сохранились именно у Ледовитого океана в Мезенской волости.

Школа закрыта, я прошелся запущенными коридорами, ожидая увидеть каких-то примет о бытности здесь моего отца, которого никогда не видел. Уезжая, покидая родимый дом, дети с собою уносят приметы детства, думая когда-нибудь вернуться в минувшее, но новое время беспощадно стирает следы, не откликается человеку, отвечает угрюмым молчанием, нарушением родового древа и исторической памяти мстит за побег. Азаполье впервые упоминается в Платежной книге Двинского уезда за 1560 год. Азапольское селище высоко стоит на угоре, далеко глядит, видно его с верхней Мезени и с нижней, и каждый, кто попадал по реке, не мог миновать «предивного места», с высокого красного буева дозирающего родимую, скоро сиротеющую землю: вот жила, родимая, плодилась пятьсот лет, и вот в последние тридцать лет словно подрубили коренье, и деревня стала скоро хиреть, увядать, меж рухнувших изобок появились прогалы, утратились приметы былого очарования, которые дает присутствие крестьянина. Вот и распашек нет, и некогда обильная рыбою река омелилась и обнищилась, и леса скоро обросли чащинником, замшились дороги-тележницы, потерялись охотничьи путики, пропали в суземках кельи и пустыньки – тайные прислоны верного Христу старовера, хранителя преданий. Время сгустилось, поглощая прежний уклад (стояло на задах деревни 26 мельниц-ветрянок, на которых мололи жито и рожь), пропали гумна и овины, скотиньи дворы, заросли будыльником травяные угодья, не слышно ржания лошадей-мезенок, пропали сенные зароды, закидало ивняком родовые поженки, даже сам воздух без былого хлебенного запаха и травяного духа опреснился, стал постным, и лишь ветер с омелившейся реки закидывает на каменистый угор отзвуки утраченной воли… Уже не ходят по реке Мезени пароходы и буксиры, некого сманивать в «прекрасное далёко»…

Когда отец приехал в 1935 году учительствовать, его глазу представились жуткие картины. 26 июля 1931 года Азаполье взял пожар, сгорело 58 домов, 34 бани, 14 амбаров, половина жителей стали погорельцами, без крыши над головою: в прежнее время они бы отправились по миру с зобенькой «по кусочки», собирать деньги на новую избу, дополняя огромную вереницу прошаков, уныло бредущих по России с протянутой горстью за подаянием, ибо тогда деревянная Русь горела всюду и всегда. «Погорельщина» была в чести, её не стыдились, один вид бездомного крестьянина, собирающего деньги на новую избу, позывал к жалости, и рука дающего невольно тянулась в зепь за милостынной копейкой. Но советская деревня старалась из последнего помочь погорельцам и, наверное, селище скоро отстроилось, но невольно утратило образы прежнего очарования. В двадцать первом веке себялюбивая Москва «жирных котов» совсем отвернулась от деревни, полагая крестьян за ленивых захребетников, которых будто бы надо кормить. Прошаки в стране повывелись, запретили стоять за милостынькой на паперти церкви с протянутой рукою, чтобы не испортить картину всеобщего благоденствия.

В нынешней капиталистической Руси, где бедных и нищих более 47 процентов (по статистике), русского племени убывает по миллиону жителей в год…

Но те, кто остался в Азаполье, не унывают, не падают духом (в этот страшный грех), сочинили песню на былинный лад, славя отчину. Ибо родина живет, пока её помнят и хранят в сердце.

Да пошла река быстрая,

Да под славно наше Азаполье,

Да ещё славно наше Азаполье,

Да на горы стоит высокою,

Да на красы стоит великою,

Да на восходе красна солнышка,

Да на закате светла месяца,

Да на воздувье-то ветра буйного.

Место, где случилась гарь староверов, было отмечено тремя крестами и двумя киотами, тут же висел ящик для пожертвований.

В августе 2001 года жители Азаполья и бывший директор совхоза «Мирный» Иван Митрофанович Фофанов на деревенском сходе решили увековечить жертвенный поступок дальних предков и установили памятный камень с надписью: но высеченный текст, к сожалению, со временем смыло дождями и ветрами. Тут же поклончивые Христу потомки «сгарщиков» водрузили восьмиконечный крест с титлами и составили письменное напоминание следующим поколениям «азаполов», какое несчастие во времена Петра посетило их родину:

«Шестого декабря 1724 года в деревне Азаполье Мезенского уезда сторонники старой древлеправославной веры отказались от присяги.

109 человек мужей и жён, девиц и младенцев приняли мученическую смерть, сгорев в одной избе. Такую жертву принесла деревня за древлее благочестие. В деревне по переписи 1710 года было 313 жителей».

Люди в Азаполье сгорели не потому, что им не терпелось пройти через огонь (они не сожглись, но их сожгли власти), – обещанием казни непокорников, налогами, теснотами и мучениями довели поморов до самоубийства. Среди азаполов их предки, принявшие «крещение через огонь», почитаются и поныне как праведники, страстотерпцы, вынесшие страшные муки во имя Христа, – потому время не стерло память по ним и, наверное, следующие поколения также будут чтить своих героических предков.

* * *

Скрываясь от преследования в 1713 году поселились в Усть-Цильме на Печоре крестьяне-староверы Бобрецовы, Антоновы и Кирилловы. В большом селе было небезопасно жить, и поморы тайно отъехали в глубь тайболы за сто вёрст от устья Печорской Пижмы, где и затеяли на «Великих лугах» строительство общежительства. Первым настоятелем стал соловецкий старец Феофан, а стряпчим мезенский крестьянин Парфений Клокотов. После смерти Феофана в 1733 году прибыл из Выга Иван Анкудинович. Он и занялся обустройством скита, наследовал поморский выговский устав, учредил общежительство.

Великопоженский скит с годами разросся, получил широкую известность и стал центром церковного староверческого просвещения. Иван Анкудинович – наставник знаменитой обители, пришедший из Ростова Великого, «ведущ бо вельми писания,